Воронье живучее - Джалол Икрами

Дадоджону другую невесту — сестру прокурора? Но почему тогда сам Дадоджон избегает встреч? Почему не стремится увидеть? Пришел раз на поле, спросил у Гульнор и просил передать привет — будто в насмешку. Почему?..

Мучительно-горестные думы съедали не только Наргис, они грызли и Бобо Амона. Господи, где же твоя справедливость! Столько прекрасных юношей не вернулись в кишлак, пали на поле боя, а этот Дадо, этот гаденыш, брат мерзкой змеи и сам стервец, негодяй, уцелел, господи, почему ты не прибрал его? Прости за грешные мысли, но ответь: почему так скоро, нередко в расцвете сил, уходят из этой жизни хорошие люди и почему так часто дотягивают до глубокой старости, переживают свой век подлецы?

В тот день, когда Бобо Амон вышвырнул Мулло Хокироха и не пустил на порог Дадоджона, он понял, что даже ради Наргис не перебороть ему своей ненависти. Он чувствовал себя между молотом и наковальней. Когда Наргис после двух уколов, которые сделал ей вызванный из райцентра доктор, к вечеру встала на ноги, Бобо Амон сказал:

— Не горюй, доченька. Все, что ни делается, к лучшему. Если даже брат чернит брата, что хорошего ждало бы тебя в той семейке?

Наргис промолчала, и это не понравилось Бобо Амону: лучше выплакать горе и выкричать, чем носить в себе.

— Я предупреждал тебя, теперь ты убедилась… Выкинь его из головы, доченька, не нужен он нам.

— Я должна с ним увидеться, — сказала Наргис.

— Зачем? — вырвалось у Бобо Амона. — Одумайся, дочь! К мерзавцам на поклоны не ходят! Не пущу я тебя, нет! Не будет моего благословения!.. — Он вскочил с места и, хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

«Железо режется железом, — думал кузнец, пытаясь успокоить себя. — Наргис — упрямая девочка, но неужели она ослушается отца? Неужели предпочтет шалопая? Я не вынесу такого удара, помру… Нет, надо быть твердым, ради ее же блага и счастья».

Но Наргис замкнулась в себе, и это страшило Бобо Амона. Он снова хотел вызвать дочь на откровенность, но, едва начал разговор, она глянула на него сухими, потускневшими очами, потом опустила их и сказала:

— Не надо, папа, я послушаюсь вас.

Разумом она понимала отца, сердцем — нет.

Однако Бобо Амону и этого было достаточно. Но он знал, что мысли дочери по-прежнему, наперекор всему, будут заняты Дадоджоном, его мучила и пугала глубина переживаний Наргис. Умудренный житейским опытом, Бобо Амон знал, что лучший лекарь сердечных ран и всякого горя — время, но не каждому дано ждать и терпеть. Сколько времени должно пройти, пока Наргис, его единственная радость, свет его очей, станет прежней, веселой, красивой, ласково-нежной? Пока забудет удар, вся изведется. Чахнет на глазах, не по дням, а по часам. Но что сделать? Как помочь?.. Бобо Амон ломал голову, но единственное, что он пока мог придумать, — это не оставлять Наргис одну. Он просил об этом и ее подруг, зазывал их в гости, угощал и ничем не стеснял, лишь бы только Наргис все время была на людях, лишь бы растормошить ее.

Прослышав о концерте, Бобо Амон примчался с этой вестью домой как на крыльях, и, когда Наргис спросила, будет ли в составе концертной бригады ее любимая певица, в его душе зашевелилась надежда.

«О боже, пусть это будет первым шагом к исцелению!» — подумал несчастный отец.

«Ах, папа, папа, вам не понять меня, — мысленно обратилась к нему Наргис. — Спасибо вам за все, что вы сделали и делаете, но почему не поймете, что жизнь моя в Дадоджоне? Поверьте: если он и вправду подлец, я вырву его из сердца без ваших стараний, пусть даже умру. Но если все это ложь, а вы не возьмете обратно своих слов и не дадите согласия, — вы убьете меня, отец, да, убьете!..»

А Дадоджон конечно же не представлял, что творится в доме кузнеца, и, думая о Наргис, внушал себе, что она разлюбила его, не дождалась, отдала сердце другому, предпочла ему Туйчи, пошла на поводу у отца, который ненавидит его и весь его род… К вечеру, когда пора было собираться на концерт, он снова попал во власть этих болезненных дум, и Мулло Хокирох, обладая дьявольским чутьем и умением с одного взгляда определять настроение собеседника, подлил масла в огонь.

— Мне не веришь, спроси у девушек, подруг Наргис, — говорил он. — Даже имени твоего она не желает слышать. А Бобо Амон и не смотрит на меня, плюет мне вслед…

— Почему? — встрепенулся Дадоджон. — При чем вы?

— Я-то? — Мулло Хокирох понял, что переборщил, и стал изворачиваться: — А я намекнул ему, что собираюсь сватать Наргис за тебя, но он встал на дыбы, раскричался, стал поносить нас последними словами и сказал, что скорее выдаст дочь за шелудивого уличного пса, чем за тебя. Вот какой наглец! Ну, а я тоже не стерпел, ответил ему… В общем, разругались мы с ним, и с тех пор он плюет мне вслед.

На лице Мулло Хокироха проступила скорбь, и Дадоджон, глянув на него, вздохнул, а затем, после недолгого молчания, зло произнес:

— Ну и черт с ним!

— Да, ничего не поделаешь, — вздохнул и Мулло Хокирох. Он оставил брата на несколько минут одного и, вернувшись, сказал: — Ты все еще сидишь? Пора выходить. Скорей переодевайся, надень тот коричневый костюм, который я приготовил к твоему приезду. По-моему, он тебе идет больше серого… Ну, вставай, вставай! Нечего вешать нос. Познакомлю сейчас с Марджоной-бону. Уверен, влюбишься с первого взгляда.

— Ага, — произнес Дадоджон с иронией в голосе.

— Посмотрим! — сказал Мулло Хокирох.

Когда они подошли к клубу, там уже собралась большая толпа. Несколько крупных электрических ламп, подвешенных на протянутом из клуба проводе, довольно ярко освещали фасад здания и прилегающую площадку. На широком помосте у входа, сзывая публику, вовсю заливался сурнай и басовито гудел карнай[32]. Афиша на стене клуба извещала о том, что сегодня в 9 часов вечера состоится большой концерт мастеров искусств Таджикистана, посвященный труженикам хлопковых полей.

Рядом с афишей, на самом светлом месте, стояли и, переговариваясь, громко смеялись Марджона и Мунаввар, дочь Шохина-саркора. На Марджоне были цветастое шелковое платье и камзол-безрукавка из красного бархата с тонким золотым шитьем, черные лакированные туфли на низком каблуке и голубой шелковый платок. Из-под платка змейками тянулись многочисленные, тонко заплетенные черные косички. Искусно подведя сурьмой глаза и подкрасив усьмой брови, посадив у самого уголка рта искусственную родинку, Марджона сразу обращала на себя внимание. Казалось, что нет девушки привлекательнее, изящнее и красивее, чем