Восставшие из небытия. Антология писателей Ди-Пи и второй эмиграции - Владимир Вениаминович Агеносов

ей интерес как к мировой поэзии, так и к русской XIX – начала XX века; учивший ее поэтическим размерам, приемам, но, к счастью, не сумевший внушить свойственный его собственной поэзии мрачный взгляд на жизнь. Дружба связывала Е. Димер и с Р. Березовым.

Судьба эмигрантки представляется юной поэтессе как «сложно напетая» русская песня, где радостное и грустное сливаются в один мотив («Две судьбы»). Через много лет поэтесса найдет для выражения судьбы чужестранки на улицах Бродвея удивительно трогательную и образную антитезу: нью-йоркская метель и русский подснежник. Но и видеть свет только «из своего окошка», замыкаться в своих эмигрантских проблемах поэтесса не намерена. Еще в 40-е годы она сумела услышать в магическом звуке скрипки предвестие того, что закат станет «розовым рассветом» («Варшава»). А в стихотворении «Красота» несколько наивно, но вполне искренне выразила уверенность, что в далекие времена «засияют счастливые лица». Не смогла поэтесса пройти мимо и американской трагедии 11 сентября. И хотя ее стихотворение «Пред циклом нулевым» с художественной точки зрения уступает тому, что обычно создает Димер, она не могла не написать его, откликаясь на трагедию своей второй родины. В поздних стихах поэтессы метафора жизни-песни получила второе дыхание. «Жизнь – песня. Она то грустна, то беспечна», – подводит итог своим многолетним размышлениям Е. Димер.

Эта жажда жизни выразилась и в интересе автора к путешествиям. Стихи о Пизанской башне или Мертвом море, с одной стороны, являются свидетельством тонкого видения поэтом деталей (солнце «катится золотой монетой»; «по-вдовьи рыдает залетная птица»; утесы и кручи, спускаются, «как верблюды к воде средь барханов»; Пизанская башня – «хромая»), с другой – неизменно переводят текст в философские размышления.

Впрочем, это относится и к стихам о войне. Достаточно вчитаться в удивительное стихотворение «Вагон на свалке».

Проза Е.А. Димер в еще большей степени, чем стихи, полна подробностями, деталями.

Несмотря на возраст, писательница ведет активную творческую жизнь. Она пишет роман. Является секретарем и казначеем Клуба русских писателей в Нью-Йорке, ведет активную переписку. Близко знающие Е.А. Димер люди отмечают ее изящество как в поэзии, так и в одежде, в манерах, в разговорах, в письмах. Писательница умеет с юмором говорить и о себе, и о времени (пример тому стихотворение «Всё наоборот») – верный признак того, что ни о какой старости автора и речи быть не может.

Сочинения

Дальние пристани (Стихи). – Louvain, Belgium, 1967

С девятого вала (Стихи). – Sea Cliff, 1977,

Молчаливая любовь (рассказы и стихи). Предисловие В. Завалишина. – Нью-

Йорк: Sea Cliff, 1979.

Оглядываясь назад (мемуары). – Н.-Й., 1987

Две судьбы (Стихи). – Н.-Й., 1993.

Под знаком Козерога (Воспоминания и рассказы). – Н.-Й., 1998

Здесь даже камни говорят (Стихи). Нью-Йорк, 2001.

Времена меняются (Рассказы). – Киев, 2007.

Моё окно (Стихи). – Киев, 2010.

Публикации

В Нью-Йоркской гавани // Совр. 1965. № 11

В сабвее//НЖ № 176.

Виноград // Совр. 1978. № 37 / 38.

В Нью-Йоркской гавани // Совр. 1965. № 11.

Гибралтар// Совр. 1965. № 11.

Лилия // Совр. 1969. № 19.

Медальон (рассказ) //Радуг (Киев). 2000. № 3–4.

Мой друг Борис Нарциссов // НЖ. № 240.

Неожиданная месть // Совр. 1967. № 14 / 15.

Осень // Совр. 1963. № 7.

Письма // Совр. 1963. № 8.

Роковой поворот //НЖ. № 238.

Стихи //Встречи. 1982–1986, 1994, 1996–1998.

Стихи // Совр. 1977. № 33 / 34.

Стихи //Ренессанс (Киев), 1996, 14(4).

Стихи //Ренессанс (Киев), 1996, 14(4).

Стихи // Мосты 2. 2009 № 24, 2010.

Черная жемчужина (рассказ) //Ренессанс (Киев), 1996, 14(4).

Две судьбы

Бой протяжный кремлевских курантов

Из эфира явился, как дух,

Мне напомнив, что в двух вариантах

Предоставлена жизнь эмигрантам —

Две судьбы у меня на роду.

Эмигрантская – сложно напета,

Хоть какую не тронешь струну;

А другая судьба, как комета,

В звездных путах замаявшись где-то,

Угасает в бессрочном плену.

В ней – мой путь, неисхоженный мною,

Запою в отчем доме не я,

Не смогу насладиться весною.

Где ты, парень (теперь с сединою),

Полюбить не успевший меня?..

Я виски погружаю в ладони,

Вижу: годы встают на дыбы

И несутся галопом, как кони…

Бьют куранты. И в их перезвоне

Две судьбы у меня, две судьбы.

Вагон на свалке

Он ждет своей судьбы покорно,

Вагон товарный, без колес…

И был со свастикою черной

Иль со звездой твой паровоз?..

Читаю путь твой, как по книге,

По книге с тысячей страниц:

Из Львова, Кракова и Риги

Евреев вез ты в Аушвиц…

Тащил снаряды из Берлина

На вросший в землю Сталинград;

Из Киева рабов, картины

И мебель доставлял назад.

И в дальний путь ты вез бесплатно —

В Сибирь, в Москву на эшафот:

Недаром старой крови пятна

Покрыл на досках креозот.

Ты говоришь нам, что напрасно

Прошел наш век, и кровь лилась,

Вагон товарный, грязно-красный,

Где не понять, где кровь, где – грязь.

1946

Варшава

(картинка из прошлого)

Шопен, как шепот листьев Польши.

Игорь Михалевич-Каплан

Варшава утопала в омуте военном:

Гнала по площади охрана русских пленных;

В домах сгоревших окон черные глазницы

Испуганно глядели на судьбу столицы.

А на Бродвее польском – славной Маршалковской —

Разгуливали офицеры в форме броской.

И даже радио постигла перемена:

Бравурный Вагнер подавил совсем Шопена.

Под музыку его, усердием объяты,

Гусиным шагом мерили асфальт солдаты…

Быть может, в сквере прячется еще свобода?

Ан нет! «Для немцев только», – вывеска у входа,

Чтоб дети польские кататься не посмели

На пегом ослике и яркой карусели…

Но неожиданно у старого портала,

Толпою обрастая, скрипка зарыдала.

Седой скрипач играл искусно, вдохновенно

Для публики случайной полонез Шопена.

А рядом, у артиста ног, покрытых рванью,

Лежала шапка, ожидая подаянья.

И чудилось: на проводах, ему внимая,

Застыла в трансе, словно