Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин
– Инга, Ингуся, прости меня, – заплакала Вера Тимофеевна и схватила Ингу за руку.
– Что ты! Кто я такая, чтобы прощать тебя? Я тоже… Ну где, я спрашиваю, у тебя телефон?
Инга подошла к телефону, стала набирать номер, и вот теперь слезы крупными каплями застучали по телефонному аппарату.
– Плачешь? Это неплохо. А то я подумала бы, что ты уж совсем бесчувственная, – сказала Людмила Федоровна.
Ей, привыкшей ставить отметки ученикам и студентам, надо было и тут соответственно отреагировать.
И поразительно, что, сокрушаясь на словах по поводу этого действительно и страшного и редчайшего события, в котором уже наверняка она участвовала впервые, Людмила Федоровна оставалась хотя бы внешне невозмутимой.
– Я на тебя нисколько не обижаюсь за твою грубость, – подошла она вплотную к Инге. – Я понимаю твое состояние и не обижаюсь. – И повернулась к Вере Тимофеевне: – Так, Верочка, я возьму третий том?..
– Пожалуйста, возьми, – усталым голосом сказала Вера Тимофеевна. – Возьми что хочешь.
– …А зачем вы это написали? – спросила автора одна еще не очень пожилая женщина. – Чтобы кого-то напугать?
– Нет, – сказал автор. – Это написано, наверно, для того, чтобы лишний раз ощутить, как упоительна и неукротима жизнь – и при крайних неожиданностях.
Москва, июль 1977 г.
Мелкие неприятности
Ко мне уже садился пассажир, когда я через ветровое стекло увидел Федора Прокопьича. Правда, я не сразу определил, что это и есть Федор Прокопьич, но сильно заинтересовался в том смысле, что мне откуда-то очень знакомый этот старичок.
А пассажир уже теребит меня за рукав, что, мол, поедем, поедем, мне, мол, некогда. Но меня вдруг как ниткой потянуло к старичку, и я вылез из машины.
– Федор Прокопьич, – говорю, – это вы ли?
И во второй раз кричу эти слова почти прямо в ухо ему.
– А в чем дело? – откликается он и этак близоруко и почти что испуганно оглядывает меня. – В чем дело?
– Да вы, – говорю, – не тревожьтесь. Я только спрашиваю, не обознался ли я. Вы ли будете Федор Прокопьич?
– Ну я. А в чем дело?
– Да ничего особенного, – говорю. – Просто я Стасик. Неужели вы меня не узнаете? Фомичев Стасик.
– Стасик? – Он поправляет очки одним пальцем. А в руках у него две коробки – большая с чем-то и малая, наверно, с обувью. Понятно, что он вышел из ЦУМа и пережидает поток машин, чтобы перейти на ту сторону, к Большому театру. – Какой Стасик?
– Обыкновенный, – уже смеюсь я. – Фомичевой Матрены Семеновны сын.
– Фомичевой? – вытаращивает он глаза. – Зовут-то тебя как?
И тут я понимаю, что он уже совсем старый. Да и неудивительно – больше тридцати лет прошло с тысяча девятьсот сорок второго. Да и тогда, в сорок втором, ему шло уже хорошо за сорок, а может, и за пятьдесят, кто его знает. А мне в ту пору еще не было шестнадцати.
– Стасик, – говорю, – меня зовут, Федор Прокопьич. Я же вам уже объяснил…
– А-а, ну теперь все понятно, – наконец-то, должно быть, раскумекал он. И спрашивает: – А здесь-то, в Москве, ты чего делаешь?
– Да вот, видите, на машине работаю. Одним словом, такси. Желаете, я вас куда нужно отвезу.
А пассажир этот, который сидит в моей машине на переднем месте, уже из себя выходит.
– Прекращайте, – говорит, – вашу дешевую торговлю. Мне, – говорит, – ехать надо.
Меня, конечно, задели эти слова. И я говорю пассажиру:
– Извините, гражданин. Торговля тут ни при чем. По закону я, наверно, должен бы вас отвезти. Но я встретил, вот видите, дорогого мне человека, может, больше даже, чем родственника, и должен в первую очередь его доставить куда ему потребуется. Садитесь, – говорю, – Федор Прокопьич. А вы, гражданин, вылезайте…
Ах, как он взъерепенился, этот гражданин, как он начал выражаться по-всякому! Ты, говорит, еще не знаешь, гад, откуда я и где служу. Я, говорит, научу тебя, подонок, перевозить своих родственников. И еще добавил много слов. А главное, стал записывать номер моей машины и звать милиционера. Но я уже ни на что не обращал внимания. Я был рад без памяти, что встретил Федора Прокопьича, и хотел ему хоть раз в жизни услужить за то, что он сделал для меня в сорок втором году в нежном моем – для того времени – возрасте. Я бы, может, и жизни моей лишился тогда, если б не Федор Прокопьич. Ведь я уверен был, что его давным-давно и в живых-то нету. Ведь сколько лет прошло. И каких лет!
Он садится ко мне в машину, поскольку я так настойчиво его приглашаю. И все-таки с опаской поглядывает то на меня, то на счетчик. И говорит:
– Это что же, выходит, уговорил ты меня сесть в такси? Я на них тут уже два раза проехал. Очень начетисто. Этим способом и из штанов могут вытряхнуть, если зазеваешься. Одним словом, городок Москва.
– Мечта, улыбка, сказка, а не городок, – говорю я. – Если хотите, Федор Прокопьич, я вас по всей Москве прокачу. А счетчик для полной секретности вот кепкой накрою, чтобы он вас ни в малейшей степени не раздражал. А потом милости прошу ко мне домой, как говорится, на чашку чая.
– Что, богато больно живешь?
– Небогато, но сносно. Отдельной квартиры пока не имею, но комнатка подходящая. И с балконом. Сейчас, – спрашиваю, – поедем ко мне или позднее?
– Да ты что ухватился-то за меня? Не пойму я никак, – говорит. – В честь чего мы поедем-то к тебе? Для какой, словом, цели ухватился-то ты за меня?
– Ухватился, – говорю, – потому что уважаю вас и буду уважать, как говорится, по гроб жизни.
– Ну тогда свези меня обратно к зятю на Кутузовский. Я от коробок должен освободиться. Это мне штиблеты, а это правнуку заводной грузовик.
Было это в четверг, уже в конце моей смены. Отвез я Федора Прокопьича, куда он распорядился. А кататься по Москве он не пожелал. Условились, что в субботу в час дня я заеду за ним и он посетит меня.
Домой я приехал очень радостный. Говорю моей жене Люсе:
– Снимай с книжки, хоть с моей, хоть со своей, хоть тридцать рублей, хоть сорок, но делай, чтобы все было как на высшем уровне, как под Новый год. Чтобы мясо, и рыба, и пирог с чем-нибудь хорошим. И чтобы все что положено к сему.
А жена
