Впервые замужем - Павел Филиппович Нилин
– А зачем они нам?
– Ну все-таки, – опять вздохнула Вера Тимофеевна. И предложила, помедлив в задумчивости: – Давай, Дима, выпьем за светлые воспоминания. Ведь ничего, кроме этого, у нас больше нет. Не осталось. Да, ничего-ничего не осталось…
– Это верно, – привстал Мещеряков, чтобы чокнуться с ней.
– А что-то все-таки было, – улыбнулась Вера Тимофеевна. И глаза ее заблестели. – Я в самом деле не забуду, как ты меня нес через ту речку Рогожки. Боже, как мне хотелось тогда тебя поцеловать. Ты еще долго мне снился. Я была уже замужем, а ты мне снился. Не знаю даже, дура, зачем я это тебе говорю?
– И ты мне тоже нравилась очень, – признался Мещеряков. – Я тоже был уже женатый, а все равно мне было приятно встречать тебя. Ты беленькая, тоненькая такая была, когда я переносил тебя. Как птичка, – произнес он с неожиданной для него нежностью, вдруг рассмешившей Веру Тимофеевну. – Правда, правда, ты была необыкновенная…
– «Была» – это какое-то печальное слово. Особенно для женщины, – взглянула она на себя издали в большое, во всю стену, зеркало. И слегка поправила волосы. – «Была». Но что ж делать, действительно была. И Дукс уже был. Уже нет его. Не нам с тобой, Дима, убеждать друг друга, что он был замечательным человеком. И я должна быть благодарна ему до последнего вздоха. Но ты всегда, как-то незримо, стоял между нами. Ты был для меня как я не знаю кто, как наваждение. И тем не менее…
Опять зазвонил телефон.
– Но я же тебе объяснила, что я сейчас не могу, – раздраженно крикнула в трубку Вера Тимофеевна. – Бывают же такие моменты, когда человек не может, занят. Позднее – пожалуйста. Ну, извини меня, – положила она трубку и сказала Мещерякову: – Вот навязалась на меня эта Люда. И какая неделикатность. У нее завтра симпозиум. Ей надо, подумайте, освежить цитаты. А я-то при чем…
– Пусть бы она зашла. А то как будто я виноват, что сижу здесь.
– Да ты тоже ни при чем, – снова покраснела и похорошела в румянце Вера Тимофеевна. – Но понимаешь, она – старая дева, Люда. Она может не понять. И пойдут разговоры, будто бы у меня был мужчина…
– Ну и что?
– Все-таки…
Она замолчала. Ушла, должно быть, в ванную. Вернулась, как будто бы чем-то расстроенная, сказала:
– Не надо нам с тобой, Дима, выпивать. И ты стал какой-то странный. Нахохлился, как снегирь. Ну, скажи, о чем ты сейчас думаешь?
– Я тоже что-то вспоминаю. Что-то смутное. Получается, что мы почти что любили друг друга. Но ведь что-то такое у нас было потом. После этой картошки и речки, через которую я тебя переносил. Было что-то вроде неприятное. Я сейчас в точности не помню…
– А я помню. Отлично помню, – встала она из-за стола и прошлась взад-вперед по толстому ковру. – Просто ты однажды на встрече Нового года стал грубо приставать ко мне, как ты привык, красавец, с другими девчонками. А я тогда еще была не замужем, но не хотела стать твоей побрякушкой.
– Ну почему же побрякушкой? К чему эта грубость? Ты, наверно, действительно лишнее выпила, если сама признаешься, что не надо больше пить. Я, скорее всего, женился бы тогда на тебе…
– Какая, подумайте, щедрость, какой размах? – усмехнулась зло Вера Тимофеевна. – Он женился бы на мне, осчастливил бы. Нет, Дима, я еще молоденькой, совсем дурочкой, понимала, что ты со своими постоянными увлечениями, со своей, мягко говоря, жаждой смены впечатлений можешь сделать меня только несчастной. И все-таки… И все-таки меня неудержимо тянуло к тебе…
– Но что же тогда тебя удержало? – усмехнулся и Мещеряков, но не сердито, не зло, а – печально. – Или кто, скажи, тебя удержал?
– Ты сам знаешь. Меня удержал Дукс. Вот он, – кивнула на портрет. – Он помог мне не стать несчастной. Хотя… хотя и не сделал меня счастливой вполне. Не смог. Это было не в его силах.
– Ох, какая ты, – выдохнул Мещеряков, точно нес тяжесть и наконец откинул ее. – Это очень смешно, но мне кажется, только теперь я начинаю немножко понимать женщин, совсем, совсем немножко, хотя мне они теперь, пожалуй, и не очень интересны…
– Неужели? – засмеялась Вера Тимофеевна.
– Ты знаешь, похоже на то, – засмеялся и Мещеряков.
– В таком случае, они никогда тебе не были интересны. И я чувствовала это. И боялась, не хотела стать очередной побрякушкой в твоих руках. Вот так-то, Мещеряков, я боялась и не хотела, хотя меня и влекло, – подошла она к нему и погладила его по все еще густым, черным волосам, нечасто прошитым белыми нитями седины.
Он тоже встал и снова выдохнул, удивился:
– Ох, какая ты!
– Вот такая, – она выпрямилась рядом с ним.
Он опять услышал ее чистое дыхание здоровой женщины, слегка замутненное вином, и тот терпкий, ненастойчивый, но милый запах трав своего детства, что тронул его еще в автомобиле. И не увидел, а как бы угадал прелесть ее по-девически высокой груди в разрезе этой пестрой, шелковой, что ли, накидки.
– Тебе, Дима, не годилась такая жена, как я. Тебе повезло, что ты выбрал Ингу. Или, скорее всего, она выбрала тебя. Вы ведь, мужчины, думаете часто, что именно вы сами выбираете жен. А на деле чаще всего жены выбирают вас, как… как мороженых петухов на базаре. И Инга, на твое счастье, выбрала тебя. И ты знаешь, был период, когда я возненавидела Ингу за то, что она будто отняла тебя у меня. Хотя ты никогда мне не принадлежал. И я не рассчитывала. Но все-таки я возненавидела Ингу. А потом полюбила, даже не знаю за что. Скорее всего, за твердость характера. Она чем-то похожа на Дукса. Боже мой, что я говорю, что я говорю. И зачем? Видимо, мне пить совсем нельзя. Но говорю я правду. И мне даже нравилось потом, что Инга называет тебя «мой медведь» насмешливо и влюбленно. Я примирилась с тем, что это ее, а не мой медведь. Что я говорю и – зачем? Но я надеюсь, что все это ты не будешь повторять и тебе больше не придется… Ну ладно, – вдруг почему-то оборвала себя.
А Мещерякову почему-то захотелось придраться к ее словам.
– Что не придется? Не придется мне опять переносить тебя через речку?
– Хотя бы, – снова мило покраснела Вера Тимофеевна. И усмехнулась. И, чуть отступив, быстрым взглядом окинула его, стоявшего во весь рост. – Да ты теперь едва ли и подымешь меня, Дима.
– Ну положим, – вдруг сказал он сердито. И неожиданно, может
