Навстречу судьбе - Евгений Павлович Молостов

пожилые женщины. Возле их ног крутилась беспризорная кошка. Рядом стоящий молодой мужчина (таксист) сказал им: «Бабушки, смотрите, как к вам ластится кошка. У вас, наверное, частные дома-то, возьмите ее, глядишь, мышей будет ловить!».

«Нет, милый, спасибо, — проговорила одна из них. — Дом-то у меня, и вправду, частный, но кошек-то стало больше, чем мышей».

И стала рассказывать: «У меня в деревне дом стоит самый последний, а за домом сразу начинается садоводческий массив. Эти горе-садоводы на лето навезут к себе на дачи кошек (для развлечения, что ли?), а на зиму, уезжая по домам, их выкидывают. Я скотину держу. Они во двор-то ко мне и бегут все. Курам или поросенку начну давать, вместе с ними едят. Голодные. Тощие, как скелеты. И жалко их, а другой раз и зло берет. Ничего оставить нельзя. Все тащут.

Один раз в магазине купила селедину. Выбрала, которая получше. Так захотелось ее с картошкой поесть. Пришла домой. Поставила сумку на стол. Вышла в сени. И не заметила, как одна из этих блудней прошмыгнула в избу. Пока ходила, картошки набирала, пришла, смотрю — сумка пустая валяется на полу. Кошка мечется по избе. А изо рта ее один только рыбий хвост виднеется. Дожирает мою селедину. Я со злости схватила ее, одела на шею петлю, выскочила из дома и повесила на забор. Через полчаса, зажмурив глаза, сняла ее. Закопала. Горячка-то прошла, вроде уж жалко стало. Животину все ж таки загубила». Другая женщина ей говорит: «Да, кошек-то грех убивать! Говорят, они самые первые на том свете встречают. Один мужчина убивал их. Хозяевам не хочется самим-то. Несли к нему. Так он, когда умирал, все кричал: «Уберите от меня кошек… Уберите… Они мне всю грудь исцарапали!».

Неподалеку стояли еще женщины. Одна из них вынула из своей сумки чго-то съестное и стала кормить беспризорницу.

1993 г.

Одному и у каши не споро

Знакомый деревенский мужик рассказывал: «Баба порознь от мужика — ноль. А мужик без бабы — единица. А может, наоборот», — усмехнулся он. Но когда они вместе соединяются, получается внушительная цифра. Баба своими делами занимается, мужик — своими. И, глядишь, в семье — полный порядок. А когда раздельны они, то и порядка нет. Пока летом жена у меня лежала в больнице, дела по хозяйству не успевал вести один. Во дворе поросенок орет, куры перестали нестись. На кухне гора немытой посуды. В огороде морковь, лук и свекла заросли травой. Не только на пьянку времени не было, еду себе на скорую руку готовил.

Как-то огурцы на грядке переспели. Думаю, баба узнает, ругани не оберешься. Собрал. А куда их? На базар? Некогда. Жук колорадский замучил, надо картофель обрабатывать. Смородина, малина, вишня поспели, пора компоты, варенье варить. Решил до выходного дня в погреб огурцы спустить. Трое суток они там пробыли, на ночь вытащил и в воду положил. Чтобы товарный вид создать им. А то дряблые какие-то сделались. Утром из воды вынул. В мешок. Свежих еще набрал целую сумку. И в город продавать. Высыпал на прилавок. Старые не поймешь какие сделались. У некоторых кожура облезла. Покупатели отворачиваются. Думаю, что же делать? Неужто обратно везти? Свежие-то быстро разобрали. А с этими нанервничался.

Смотрю, подходит мужичок. Да с похмелья, видать. Приценивается. Спрашивает: «За полцены отдашь? Сразу половину твоих огурцов забираю!». Отвечаю: «Конечно, отдам!». Поинтересовался: «А при засолке они еще хуже не станут!?». Говорю: «Чего им будет! Съедите за милую душу!». «Съесть-то съедим, — оно понятно!.. Я вот, — говорит тот мужичок, — пока бабы нет (она у меня срочно уехала в другой город к дочери и наказала мне, чтобы я огурцов насолил), хочу выкроить на четверок, сейчас тут вот в киоск зайду и опохмелюсь». «Ну вот и бери!». Смотрю, кладет он их в свою сетку. Говорю ему: «Нежелательно бы в сетку-то! Изрезать можешь!». Мужичок такой оптимистичный оказался: «Уж как-нибудь, — говорит, — постараюсь!». Ну, слава Богу! Рассчитался. Пошел. Пока я с другой половиной огурцов стоял, смотрю, тот мужичок уже пьяненький идет. Ругается. Естественно, огурцы у него еще больше облупились. Он подымает сетку, смотрит на них да приговаривает: «Эх, а-я-й! Бр-р!».

Остальные огурцы у меня так и не взял никто. Пришлось выкинуть. На другой день поехал к бабе в больницу. Говорю: «Давай выписывайся скорее, а то без тебя у меня и дела никакие не идут. Сама знаешь — одному и у каши не споро!».

«Профессию свою очень любил»

В Высоковской церкви после обедни перед иконостасом я увидел знакомую женщину Зою Туманову из Кузнечихинской слободы. Она гасила свечи прихожан, которые во время службы сама же зажигала на большом подсвечнике. Встретив ее здесь, я удивился, потому что всегда представлял себе, что в церквях работают только слишком верующие в Бога люди.

В молодости Зоя дружила с очень интересным парнем, гармонистом из своей деревни. А затем вышла за него замуж. Звали его Туманов Вениамин Николаевич. С 1938 года рождения. Я помню, их миловидные лица всегда озаряла счастливая улыбка, поэтому и теперь в первую очередь поинтересовался об их житье-бытье и о здоровье, ожидая, радостный ответ. А Зоя, наоборот, печальным голосом произнесла: «Да я-то чувствую себя ничего. А вот Вена умер…».

И рассказала мне следующее: «Вениамин Николаевич проработал в РИАПе, в цехе № 7 токарем 38 лет. Профессию свою очень любил. Порой, даже чувствуя недомогание, ходил на работу.

В 1997 г. к ним на завод приехала врачебная комиссия с проверкой здоровья старых производственников. И у него обнаружили инфаркт. Сказалась работа. 38 лет у станка на ногах.

Два месяца он пролежал в больнице. Затем снова вернулся к токарному станку. Ему хотелось доработать до пенсии. Да хоть как-то детям и внукам помочь. Время-то тяжелое. Но вскоре у него признали инсульт. И в 1998 г. он отправился на пенсию по болезни. Думала, отдохнет. Поправится. Но поправиться ему не пришлось. На ногах образовалась гангрена. И в январе 2000 года Вениамин скончался».

И тут от женщины прозвучал упрек в адрес заводской администрации: «Я пошла к ним, надеясь, что за 38 лет работы на заводе он, может быть, заработал себе табличку и крест надмогильный, но они (пом. директора и начальник цеха) даже в этом отказали.

Теперь некоторые взяли повадку хаять Советскую власть. При Советской-то власти мы (рабочие и крестьяне) людьми себя чувствовали, хоть как-то да жили. А нынче «по одежке протягиваем ножки».

У меня внезапно возникла мысль в