Несмолкающая батарея - Борис Михайлович Зубавин

в решето и один осколочек величиной с горошину вонзился Трофимову в ягодицу. А во второй раз даже никто не мог сказать, откуда прилетел такой же осколочек. Трофимов в это время считал ворон – глядел, разинув рот, в небо, где кружился наш истребитель. Осколочек влетел, не задев ни губ, ни зубов, ни языка, в рот Трофимову и впился в щёку. «Гляди ты, – удивился Трофимов, держась в первом случае рукою за ягодицу, во втором – сплевывая кровь. – Меня, кажись, ранило». Это «кажись» давало ему возможность отлёживаться в госпиталях, откуда он прибывал к нам как из дома отдыха. Его приятели, ефрейтор Огольцов и младший сержант Челюкин, рослые, дисциплинированные, исполнительные парни, всё время подтрунивали над его неудачами, а когда он был в госпиталях скучали без него, то и дело загадывали: «Как-то наш Трофимов там?..» И Огольцов и Челюкин пришли к нам в батальон ещё в сорок первом году, в самом начале войны. Они были из одной деревни и во взводе Лемешко считались ветеранами. Единственным человеком в этом взводе, которого я знал ещё очень мало, был солдат Ползунков, безусый парнишка, совсем недавно впервые попавший на передний край и поглядывавший на всё глазами доверчивого, любознательного ребёнка. Новая шинель ещё даже не лежала на нём как следует и топорщилась на спине коробом.

Вот эти солдаты и сержанты бились сейчас с немцами, а я не знал, что у них там творится, а главное – ничем не мог им помочь. Правда, как я уже сказал раньше, кроме них, в окопах находились ещё два солдата с ружьем ПТР, артиллерийский наблюдатель и санинструктор Хайкин. Пэтээровцы были люди пожилые, степенные, серьёзные, до того привыкшие ходить парой, неся свое ружьё на плечах, что даже когда были без ружья, всё равно шли в затылок. Сейчас, в ночном бою, от их ружья, пожалуй, было мало проку. Столько же проку было и от артиллерийского сержанта, вооружённого наганом. Санинструктор же умел лишь накладывать повязки да проверять рубахи на вшивость. Лемешко правильно сделал, оставив его возле телефона. Но телефон молчал. Что там у них произошло? Подоспели ли пулемётчики от Сомова, Макарова? Ничего этого я не знал. Больше того, мне ясно послышалось, что там кто-то крикнул «Хальт!»

Но если немцы действительно ворвались в окопы, надо принимать меры. Какие? Какие меры? Я мог бросить ещё один ручной пулемёт от Сомова, да два резервных ружья ПТР, да двух часовых. Вот и весь мой резерв, всё, чем я мог маневрировать. Но разве этого достаточно?

– Хайкин, Хайкин!.. – хрипел Шубный.

Молчал Хайкин. А может быть, взять людей от Сомова, пэтээровцев, снять часовых от КП и самому ринуться туда? Нет, это тоже не годится. Я не знаю, что у них произошло, не знаю, что может случиться через минуту, через секунду на других участках. Уйдя с КП, я терял управление не только этим взводом, но и всей ротой.

– Вызывай батальон! – крикнул я Шубному.

– Батальон на проводе.

Я взял трубку. У телефона был начальник штаба военный инженер Коровин. В штабе уже знали, что у нас идёт бой. Знали об этом уже и в дивизии. Это Кучерявенко, оказывается, распорядился «подключить» ко мне артдивизион. Коровин сообщил, что генерал выслал ко мне на машинах взвод автоматчиков. Я воспрянул духом. Автоматчики должны прибыть с минуты на минуту. Мы, конечно, с их помощью быстро восстановим положение, и если немцы действительно ворвались в траншеи, вышвырнем их оттуда. Но неужели уже нет в живых ни Лемешко, ни Фесенко, ни Важенина и уже где-нибудь валяется, ставшая ненужной хозяину, трубка Панкратова, а добродушный неудачник Трофимов в последний раз развёл руками, удивлённо проговорил: «Гляди-ка, а меня, кажись, опять ранило!», – да и умолк навсегда?..

…У Лемешко, как это выяснилось позже, случилось вот что. Как только немцы перенесли огонь своей артиллерии вглубь обороны, солдаты выбрались из укрытий. Только санинструктор Хайкин остался в блиндаже возле телефона. Взвилась ракета, ночь раздвинулась, стало ослепительно ярко, и солдаты увидели немцев, подползавших к окопам. Сержант Фесенко кинулся к станковому пулемёту, выкатил его на открытую площадку, перезарядил, но… выстрелов не последовало. В спешке, волнуясь, он неровно передёрнул ленту, и пулемёт не сработал. Взлетела вторая ракета, третья. Немцы были уже близко, бросок – и они будут в траншее. Фесенко схватил противотанковую гранату, и, пока Трофимов устранял задержку, он, заорав что есть силы: «Немцы-и!» – швырнул гранату за бруствер, схватил вторую… Гранат под руками было достаточно, а тут, наконец, ударил перезаряженный пулемёт.

Лемешко стоял в центре окопа, возле входа в блиндаж, пускал ракеты. Он увидел – фашисты ползли к окопам с трех сторон. Справа уже ухали гранаты, свирепо стучал максим. Рядом с Лемешко заработало еще два пулемёта, но слева стрельбы не было слышно.

– Огонь, огонь! – кричал Лемешко. – По фашистам огонь!

Он бросился к левому флангу и – вовремя: навстречу ему бежал Ползунков. Наткнувшись на командира, задыхаясь, Ползунков шептал: «Немцы, немцы, немцы…» Он с перепугу даже кричать не мог, охрип. Лемешко схватил его за плечи, встряхнул:

– Назад!

На бруствер, там, где лежал ручной пулемёт, брошенный Ползунковым, вскарабкался немец с автоматом в руках, встал во весь рост, готовясь спрыгнуть в траншею. В руках у Лемешко была все та же ракетница. Недолго думая, он прицелился и выстрелил в лицо фашисту. Тот, опалённый, ослеплённый ракетой, выронил автомат, схватился руками за голову и, дико завизжав, завалился навзничь. Лемешко подтолкнул Ползункова к пулемёту, приказал:

– Огонь, мать твою так, огонь! – и в это время увидел сидящего на дне окопа ефрейтора Огольцова. Он сидел, привалившись спиною к стенке, уронив на грудь голову. Он был ранен. Лемешко выхватил пулемёт у Ползункова, приказал:

– Скорей за санинструктором! – но сам стрелять не стал: рядом уже стреляли запыхавшиеся пулемётчики от Сомова.

Лемешко медленно пошёл, перелезая через обвалы, вдоль траншеи, крепко сжимая ракетницу подрагивающими от волнения пальцами.

На него уже работал весь передний край. Скрещиваясь в центре, перед его окопами летели рои трассирующих пуль – это справа и слева прикрывали его огнём станковых пулемётов Огнев и Прянишников. Шатая землю, рвались снаряды и мины – били наши батареи.

Он подошёл к сержанту Важенину, станковый пулемёт которого стоял в центре траншеи, немного выдвинувшись вперёд. Важенин только что кончил стрелять, вытер ладонью, вымазанной сырой землей, пот со лба. пэтээровцы, сидя на дне окопа, переругиваясь, торопливо набивали ленты патронами. Рядом с Важениным стоял артиллерийский разведчик с наганом в руке.

– Как дела? – спросил Лемешко, приложив руку к