Восставшие из небытия. Антология писателей Ди-Пи и второй эмиграции - Владимир Вениаминович Агеносов

Отбой!

А сын все просит: «Расскажи,

колдун был в самом деле пан Данило?

Я не усну… скажи, что дальше было?»

Убежище покинуть не спешим.

Был слушатель наш сын неугомонный;

скажу: – Рассказов нет… – А он:

– Ну, вспомни

о том, как папу в играх брал я в плен… —

Ты был одной из наших «вечных» тем.

А помнишь, как тебя я провожала?

На Дон!

Согнувшись, все вы шли пешком

с узлами: ведь машин не оказалось

в поникшем городе полупустом.

Всего три дня прошло. Еще дымились

пожарища: то патриотов рать,

приказу следуя «Уничтожать!» —

в развалины заводы превратила.

Смотрели мы, глотая гнев и боль.

Окопы? Враг их просто не заметил.

В молчании врага наш город встретил,

посыпались стаккато

«Хальт!»,

«Яволь!»

Ждала. В плену? Ушел ли на погибель?

Я помню, как страдальческим изгибом

на лбу твоем морщина залегла.

Ее разгладить лишь теперь смогла:

– Я, помнишь, арией всегда дразнила

тебя «Зачем вы посетили нас?..»

– «Письмо Татьяны» потому любил я,

мне слышался твой голос каждый раз.

– А помнишь, отпуск в мае в Ленинграде?

Смеялся ты над жадностью моей:

«По счастью, вечером закрыт музей,

в Александрийском – Юрьев в “Маскараде”…» —

Спешим!

Вот Ласточкино ждет гнездо…

Сюда мы собирались в Сорок Первом.

Ты говорил: «На этот раз – наверно!»

Разрушен первой бомбой был наш дом.

И все разрушено.

А эти речи

и у изменчивого моря встречу

я в ночь тревожную изобрела —

в Крыму с тобой, увы,

я не была.

В больнице

Синее небо.

Розы на окне.

Жизнь за окном. Я слышу шум трамвая.

Лечусь, хоть жить уже недолго мне —

все думают, я ничего не знаю.

Нет! Не хочу из жизни я уйти

теперь… теперь, когда я так богата,

когда со мною неразлучно ты —

а пред тобою так я виновата!

Я тайно подписала с жизнью пакт

и радуюсь цветам,

закату,

Маю.

Коль жизнь игра, ее последний акт

я для тебя… по-своему сыграю.

«Мне говорят: плакучей ивой, плаксой…»

Юрию Терапиано

Мне говорят: плакучей ивой, плаксой

слыла я в детстве;

в школе же не раз

за взрывы смеха «выйдите из класса!»,

я помню, строгий слышала приказ —

смеялась так, что весь смеялся класс.

Дразнили «хроматическою гаммой»

за неудержный звуковой каскад.

Как выстрел,

окрик оглушил нежданно.

Надолго всхлипом стал мой смехопад —

в класс не вернулась больше я назад.

Покрыло зрячий лоб слепое темя;

куда-то вглубь ушли и плач, и смех…

И я теперь с сутулым поколеньем,

неся слов гнева

нерожденных

бремя,

расплачиваюсь за молчанья грех.

«Боязливость ребенка. Бесстрашие льва…»

Надежде Мандельштам

И блаженных жен родные руки

Легкий пепел соберут.

Осип Мандельштам

Боязливость ребенка. Бесстрашие льва

и святого прозренье, —

в светлой раме является мне обновленный портрет.

Кистью друга воссоздан для будущих он поколений.

Мир узнал, вопреки искаженьям судей,

их запретам презренным:

Был в России двадцатого века затравлен поэт.

Не умел семенить за судьей. Отрекаться.

Челом бить с повинной.

Как герой из Ламанча копье, поднимал голос свой.

(А Россия теряла в бессилии сына за сыном.)

О грузине всевластном сказал:

«Что ни казнь для него, то малина…»

Волки приняли вызов: был злобен их скрежет и вой.

Слежка. Обыск. Вот груда стихов на полу.

На сонете Петрарки

дописал перевод каблуком полицейский сапог.

За окном где-то ворон привычно-пророчески каркнул,

и поэта, подвластного злейшей

в истории всех олигархий,

увели за порог майской ночи, за жизни порог.

Друг-жена и свидетельница

долгих с Музою споров поэта

в память сердца сумела подслушанное заключить.

Защитив от Серпа и от Свастики черных наветов,

пронесла она клад свой бесценный,

чтоб снова отдать его

свету —

низко хочется голову мне перед нею склонить.

О «Портрете в рифмованной раме»

Ирине Одоевцевой

Предо мной необычный портрет

в светящейся «лунной» раме.

Акварелью?

Маслом? О, нет!

Написал свой портрет

в красках слова поэт.

Ну, а я (вдруг у вас его нет…)

опишу его здесь

стихами.

Полотно соткано

из улыбок,

отчаянья,

любви к жизни, раскаянья…

Сколько, сколько в нем красок,

тонкой кистью начертанных масок!

Вот глаза голубые:

то кокетливо-нежно-живые,

то вдруг темные, мỳкой залитые,

горем, горем убитые…

Но всегда умно-добрые

и лучистые, звездоподобные.

Лишь порой – гневно-бешено-гордые.

Искрометен в «Портрете» смех

и невинно-беспечен «грех».

Своенравная мысль – царица:

лунной нитью засеребрится

и… спешит в легкой шутке

скрыться.

(«Во всем виноват верблюд,

Отдать верблюда под суд!»)

А каноны,

предначертанные законы —

для других!

Вольным-волен в «Портрете» стих.

Разностопны ямбы? Так что же?

Краски радуги – в слово!

Оно

все может!

(«В лунном свете блекнет повилика,

В лунатичности серебряного лика

Воскрешает призрачно и дико

Прошлое на новый лад…»)

Вы осудите: много цитат…