Смертный бессмертный - Мэри Уолстонкрафт Шелли

самого мужественного и бесстрашного из всех французских рыцарей. Король осыпал его дарами, сожалея лишь о том, что принесенный воином обет не позволяет тому ни поднять забрало, ни назвать свое имя.

В тот же вечер, когда лучи заходящего солнца играли на решетке окна и освещали обидное двустишие, Франциск устроился на том же диване, а прекрасная королева Наваррская, с победным блеском в глазах, села рядом. Появился узник в сопровождении стражи: изнуренный лишениями, он едва передвигал ноги. Преклонив колени перед Франциском, проситель обнажил голову… и впалые щеки и бледное чело скрылись за водопадом золотистых кудрей.

– Да здесь измена! – вскричал Франциск. – Господин тюремщик, где ваш заключенный?

– Не вините его, сир, – послышался слабый, дрожащий голос Эмили, – и мужчины мудрее его становились жертвами женского обмана. Мой дорогой господин невиновен в преступлении, за которое был наказан. Был лишь один способ его спасти – надеть его цепи; а он бежал вместе с бедным Робине Леру в моем наряде и присоединился к вашей армии: тот отважный молодой кавалер, что привез Вашему Величеству донесение и которого вы осыпали почестями и наградами, – мой Ангерран де Ланьи. Я ждала, пока он вернется с доказательствами своей невиновности, чтобы открыться королеве, своей госпоже. Что ж, разве она не выиграла спор? А ее награда…

– Помилование де Ланьи, – подхватила королева, тоже преклонив колени перед королем. – Пощадите своего верного вассала, сир, и вознаградите верность его дамы!

Франциск разбил окно, на котором запечатлелось лживое двустишие, а затем подошел к дамам и поднял обеих с колен.

На турнире, данном в честь «Победы дам», сир де Ланьи выиграл все награды. И среди знатных посетительниц этого праздника, гордых цветущим румянцем и женственными формами, ни одна не могла соперничать в нежной прелести с Эмили, чье исхудалое тело и поблекшие щеки громче слов свидетельствовали о ее верной любви.

История страсти, или Смерть Деспины

После смерти Манфреда, короля Неаполя, гибеллины[60] утратили первенство по всей Италии. Изгнанные гвельфы[61] вернулись в родные города и, не довольствуясь тем, что бразды правления вновь оказались у них в руках, простерли свой триумф до того, что теперь, в свою очередь, гибеллинам пришлось бежать и в изгнании оплакивать гибельный дух раздора, что прежде радовал их кровопролитными победами, а теперь нанес непоправимое поражение. После упрямого сопротивления вынуждены были покинуть город и флорентийские гибеллины; владения их были конфискованы; все попытки восстановиться в своих правах оканчивались ничем; отступая от замка к замку, они наконец нашли прибежище в Лукке и там с нетерпением ожидали прибытия из Германии Коррадино, благодаря которому надеялись вернуть себе главенство в империи.

Первый день мая всегда бывал во Флоренции большим праздником. Молодые люди обоих полов и всех званий прогуливались по улицам, украсив себя цветами, и распевали канцонетты, посвященные этому дню. Вечером все собирались на Пьяцца-дель-Дуомо[62], где устраивались танцы. По главным улицам возили кароччио[63], но звук его колокола тонул в перезвоне, летящем со всех городских колоколен, в пении флейт и бое барабанов идущей за ним праздничной процессии. По случаю недавней победы правящая во Флоренции партия праздновала Майский день 1268 года с особенным великолепием. Победители надеялись даже, что Карл Анжуйский, новый король Неаполя, глава всех итальянских гвельфов, а впоследствии и викаре (президент) их республики, будет здесь и почтит праздник своим присутствием. Однако в эти дни почти по всему королевству, взятому с бою и жестоко разгромленному, начались мятежи, вызванные ожиданием Коррадино, так что Карлу пришлось спешно покинуть Тоскану и мчаться на защиту своих недавних завоеваний, которые он из-за собственной алчности и жестокости едва не потерял.

Карл, быть может, опасался грядущей схватки с Коррадино – но флорентийские гвельфы, вернувшие себе и город, и все владения, не позволяли страху омрачить свое торжество. Видные городские семьи соперничали друг с другом в роскоши праздничных нарядов и изобилии украшений. За кароччио следовали верховые рыцари; из окон, украшенных расшитыми золотом тканями, любовались на них дамы, чьи наряды, простые и вместе с тем изящные, и прически, украшенные только цветами, являли собой контраст с разноцветьем и сверкающим золотым шитьем флагов разных общин. Все население Флоренции высыпало на главные улицы; никто, кроме больных и немощных, не сидел дома – разве только какой-нибудь недовольный гибеллин, коего страх, бедность или алчность заставили скрыть принадлежность к своей партии и избежать изгнания.

Отнюдь не недовольство помешало монне[64] Джеджии де Бекари быть сегодня в первых рядах празднующих; сердито поглядывала она на свою «ногу-гибеллинку», как ее называла, не дающую ей выйти из дома в такой торжественный день. Солнце во всей славе своей сияло с безоблачного неба, и прекрасные флорентийки прикрывали фазиолами (вуалями) черные глаза, что, на взгляд юношей, светили ярче солнца. Этот же ослепительный свет лился в окно одинокого жилища монны Джеджии, затмевая горящий в центре комнаты очаг, на котором кипел горшок с минестрой[65] – сегодняшним обедом почтенной дамы и ее мужа. Но она отошла от огня и теперь сидела у окна, с четками в руках, время от времени поглядывая из-за решетки (с высоты четвертого этажа) на узкую улицу внизу; на улице не было ни души. Посматривала она и в соседнее окно, где стоял горшок с гелиотропом и дремала кошка – но и там не видела ни одного живого человека: как видно, все отправились на Пьяцца-дель-Дуомо.

Монна Джеджия была уже стара; платье из зеленой кальрасио (материи) показывало, что она принадлежит к одному из Арли Минори (рабочих классов). Седые волосы она зачесывала назад с высокого морщинистого лба и повязывала голову красной косынкой, сложенной треугольником. Быстрота взгляда говорила о ее живом уме, и легкая раздражительность, заметная в складке губ, быть может, происходила от постоянного спора умственных способностей с физическими.

– Клянусь святым Иоанном, – заговорила она вслух, – я бы отдала свой золотой крест, чтобы оказаться сейчас на festa[66]! Хотя что толку отдавать то, без чего и праздник не в праздник? – При этих словах она задумчиво взглянула на золотой крест, довольно большой, но легкий, что висел на ленте, обвивающей ее морщинистую шею – когда-то черной, но давно уже побуревшей. – И что с ногой сделалось – ума не приложу! Ровно ее околдовали! Не удивлюсь, если мой муженек-гибеллин навел какую-нибудь порчу, чтобы не дать мне идти за кароччио вместе с лучшими людьми города!

Тут сетования доброй женщины прервал отдаленный звук, что-то вроде шагов по пустынной улице внизу.