Софрон Данилов - Бьётся сердце

Лука достал кисет и спички, раскурил трубку, пыхнул дымом.

— Лэгэнтэй в земле давно, а я всё живу, вот какая история! Совсем старик Луха зажился… Не знал, что до такого чёрного дня доживу. Приду в школу к молодым, а они скажут: Лэгэнтэй Нохсоров? Кто такой? Не знаем такого. Кулилея знаем, а Лэгэнтэя Нохсорова не знаем… Да где же они были все эти годы, что Лэгэнтэя Нохсорова не знают? Он колхоз кровавыми мозолями для них построил, а они говорят: зачем нам в колхозе навоз таскать, мы лучше в город уедем, а колхоз пусть старый Луха тянет…

Он придавил огонь в трубке большим пальцем. С изломанным ногтем, был он чёрный, уже и на палец не похож, какой-то сучок корявый. Погашенную трубку старик сунул в карман.

— А кто из вас могилу Лэгэнтэя знает? Никто не знает… Раньше ещё вот эти, — кивнул он на Аласова, — когда были пионерами, — смотришь, подновят могилку, красной краской звезду покрасят. А сейчас уже никому нет дела до тебя, Лэгэнтэй. Совсем никому!

Старик вдруг вскочил со стула, огляделся вокруг, видимо ища свою шубейку и шапку, оставленные в учительской, и повернулся к Аласову:

— Уважаемый учитель Сэргэй… Не обессудь, не будет никакой тебе беседы. Сердце у меня уже плохое. Я за Лэгэнтэя вот как обижен… Прощай, учитель!

Не поднимая головы и что-то бормоча себе под нос, старик пошёл к двери, хромая больше обычного. Тщедушный, с острыми торчащими лопатками, он был похож на подростка.

В классе стояла мёртвая тишина.

XVI. Будем счастливы!

Праздники для Майи были сущей бедой: опять вокруг будут суетиться, шуметь, опять будут приглашать её в компании, и опять она будет отказываться. Сколько ни ругала она себя за этот глупый стыд в кругу семейных — всё парами, а она одна — за неприкаянность в кругу молодых, сколько ни презирала себя за обывательские эти условности, — всё-таки в ней было что-то такое, что оказывалось сильнее здравого смысла: её звали, а она не шла.

Но теперь стало особенно сложно — теперь с ней была Саргылана.

— Майя Ивановна, а Нахова мы в гости позовём? Как-то жалко мне его всегда…

— В гости? Какие гости, Ланочка? — смутилась Майя, застигнутая врасплох.

— Ну в гости… Ведь праздник же! — теперь и девушка, в свою очередь, смутилась: сказала что-то не так.

С тех пор как Саргылана едва не сбежала в Якутск, в их дружбе появилась какая-то щепетильная боязнь неловкого слова — так несёшь в руках дорогую посуду, и всё кажется, что вот-вот споткнёшься.

— Простите меня, Майя Ивановна. Я просто подумала…

— За что «простите»? Верно ты подумала. А что! Давай-ка мы, Ланочка, действительно устроим пир!

В этом году на Октябрьские праздники выпало гулять три дня: первый был отведён торжеству колхозному, второй — школьному, а третий день — гостевание меж собой.

С утра в избушке, где жили подруги, дым стоял коромыслом. Обе носились из кухни в комнату с тарелками и бутылками, сталкивались на бегу, смеялись, суетились, волновались. К часу, когда должны были пожаловать гости, Майя вдруг обессилела: а вдруг никто не придёт?

Но гость ныне пошёл аккуратный. Точно в назначенный час на пороге послышался глуховатый басок Всеволода Николаевича, следом явился Евсей Сектяев, потом Аласов с бабой Дарьей. «С праздником!» — «Давно не виделись!»

Сергей, вручая Майе книгу в подарок, сказал:

— Не думал, что меня в этот дом пригласят ещё раз. Гость с испытательным сроком…

Майя шутливо шлёпнула его по губам: не болтай глупостей!

Баба Дарья, освободившись от шалей и сняв гарусный кэсеччик, притянула Майю к себе:

— Ну-ка, наклони, деточка Майыстыыр, головку свою, дай я понюхаю тебя.

Потом то же самое она проделала и с Саргыланой.

— Смотрите какая! Как белочка, глазёнками туда-сюда, и такое имя красивое: Саргылана! Вся жизнь у тебя будет — Саргы-джаалы… Хорошенькая какая!

Через минуту она уже хлопотала на кухне, выпроводив Майю к гостям:

— Иди, иди, чычагым огото, я здесь сама управлюсь! Вот с белочкой вместе. И не возражай, того-сего, всё сделаем как надо.

Опаздывал только Нахов, однако стоило Левину посетовать на это вслух, как в дверь постучали: Василий Егорович Нахов и его супруга Евдокия Михайловна оказались легки на помине.

— Кто сказал, что Нахов может опоздать к такому столу! — ещё с порога замахал он тростью. — Я ферт такой, что к вину и с того света прискачу…

— Да не шуми ты, — певуче увещевала его жена, полнотелая, седеющая женщина, — извинился бы за опоздание… И палкой-то не маши, разобьёшь чего-нибудь!

Нахов торжественно пожал мужчинам руки, поздравляя с праздником, а когда дошёл до бабушки Дарьи, звучно поцеловал ей руку.

— Это ещё что! — оторопела та. — Пальцы старушке целовать.

— Не старушке, а женщине! — поправил Нахов многозначительно. — Майечка, дайте припасть и к вашей ручке… Я, Майя Ивановна, сегодня утром уже немного выпил с одним таким же калекой-солдатом. Не обессудьте… И пока жена моя не слышит, позвольте откровенно вам сказать: я, Майя Ивановна, изо всех женщин, существующих в свете, к вам отношусь, вот ей-ей, с величайшей симпатией… Кстати, где наша Саргылана Тарасовна?

— Хоть ребёнка-то не смущай! — дёрнула его за полу пиджака жена. — Вот такой он у меня. Другой мужчина выпьет — и уже в звериной шкуре, а мой готов со всеми перецеловаться…

«Ой-ой, — возразил ей про себя Аласов, вспомнив Нахова на охоте. — Не такой уж он у тебя голубь».

Впрочем, Нахов и сам опротестовал заявление жены:

— Нет, Джебджейчэн! — свою Евдокию он назвал на якутский манер. — Не со всеми. Если это будет, скажем, Тимир Пестряков, так я с ним целоваться отказываюсь…

На его лице была написана такая решимость не лобызаться, что все рассмеялись.

— За стол, за стол!

Отведённое бабе Дарье место между Майей и Сергеем чем-то ей не понравилось, она подсела к Левину, и Аласов оказался рядом с хозяйкой.

— Вот видишь, Майя Ивановна, какие повороты судьбы. Хочешь не хочешь, а придётся тебе со мной в соседях…

— Ой, Серёжа! Странно ты стал говорить в последнее время. Вроде девушки-кокетки, всё на комплименты напрашиваешься. Успокойся, ты и гость у нас желанный, и сидеть рядом с тобой удовольствие.

Что ни скажешь ей, всё какая-то несусветица получается. Думаешь пошутить, а выходит жалоба: ах, я тебе не нужен…

За столом между тем подняли бокалы, все повернулись к Левину.

— Надо понимать, слово предоставляется такому-то, — догадался старик. — Ну что ж… Как и следует в этот день, первый тост — за Великую Октябрьскую социалистическую революцию… — Тут он умолк на минуту, рассеянно вертя в пальцах тонкую стеклянную рюмку. — Всё проходит… А эти слова — на века: «За Октябрь!» Вот я их сейчас сказал, а мне через сто, через тысячу лет кто-то эхом откликнется: «За Октябрь!» Будут эти слова произносить за праздничными столами все новые люди, новые поколения. И все мы в веках будем повенчаны этими словами: «За Октябрь!» В них мы всегда оживаем… Ну, радости всем и удачи.

Гостевание пошло: жареное, заливное, строганина и субай, рыбка всех видов, нежные якутские блинчики и полные чаши духовитого юрюмэ… Когда гостям хватает еды-питья, да когда собрались за столом добрые приятели, тут хозяйкам и стараться нечего: застолье само как ручей в апреле течёт. О вчерашнем праздничном вечере толкуют, со знанием дела ругают бюро прогнозов, вспоминают беседу со школьниками деда Луки.

Евсей Сектяев, встрёпанный, как ошалевший от солнца воробей, принялся нахваливать Саргылану.

— Учитель русского языка в школе — хозяин волшебного слова! Ведь что в нашей жизни значит русский язык? Вот взять, к примеру, африканца или нашего чукчу. Или меня, якута. Как нам понять друг друга? Русский язык! Мировая культура вся перед тобой — вот русский перевод с английского, а вот с бразильского… Стихи есть:

Я ко всем наукам ключ имею,Я со всей Вселенною знаком —Это потому, что я владеюРусским всеохватным языком…

Вот так, дорогая Лапочка! Когда вы якутских ребят учите русскому — вы уже их судьбу решаете! На всю жизнь они вам благодарны будут. Вот какая вы у нас замечательная!

Аласов, до которого долетало кое-что из этого пылкого монолога, и сам бы охотно поддержал юного Сектяева. Тем более что ему давно хотелось загладить свою бестактность, допущенную за этим же столом, — когда он Саргылане стал выговаривать за незнание якутского. Однако Нахов, сосед Сергея справа, ни минуты не давал ему передышки — развивал свою тему.

— Я тебя, Аласов, как холостяка, уважать не могу. Холостяк — всё равно, что полчеловека. Никогда вам, холостякам, не постигнуть, что значит жена! Думаешь, мне эти схватки в школе дёшево обходятся? Поругаешься — и всю ночь глаз не сомкнёшь, жрёшь валидол. А она, бедняжечка, со мной рядом бодрствует… Выложишь ей начистоту, она разберётся во всём и самую истину для тебя извлечёт. Жена — лучшее лекарство моё! В самую худую минуту вдруг да вспомнишь: а ведь у меня жена есть! Обруганный, оплёванный — всё равно ты ей дорог. Нет, Аласов, женись, тебе говорю… Я тебя за Макара Жерготова уважаю. Что вернул, сдержал слово… Право, молодец! Если ты, Сергей, больше ничего уже в Арылахе порядочного не сделаешь — уже за одного Макара Жерготова тебе спасибо…