Воронье живучее - Джалол Икрами

5

Раннее утро. Заря еще не подрумянила край неба, сладкоголосые птицы еще не омыли свои крылья в животворной росе, повсюду еще властвует благостная тишь, а Аминджон Рахимов уже на ногах. Осторожно отворив калитку, он вышел на улицу и направился в сторону колхозных полей. Они начинаются сразу же за садом, метрах в пятистах от дома. Достаточно пройти это расстояние и пересечь узкую проселочную дорогу, чтобы оказаться перед низкорослыми, как карликовые деревца, кустами хлопчатника.

Поля принадлежат колхозу «По ленинскому пути», его первой бригаде. На них пока ни души. Дремлют еще и развесистые урючины, и стройные тополя, и кряжистые тутовые деревья, которые окружали участок. Бодрствует только ручей, неустанно журчит он свои чарующие песни. Звенят цикады, но все тише и тише, будто устали от бесконечных ночных концертов и лишь усилием воли берут последние такты мелодии.

Ночью прошел дождь. Обрушился ливнем, шумел часа три, и с тех пор Аминджон не спал — мучила мысль: что будет с хлопком? Этот дождь — первый, он как сигнал: теперь заряжу, потому торопитесь, иначе на ветер пойдут все ваши труды. Да, рано нынче грозится осень, дали только сорок процентов плана… сорок и две десятых. Видно, пора поднимать на помощь колхозникам горожан и школьников. Или еще подождать? Ведь и у горожан свои дела и заботы, свои обязанности. Отвлекая их, разве ничего не теряем? Разве это нормально — отрывать от учебы школьников? Потом школы вынуждены за час проходить то, на что отводится два или три часа, — какие уж тут прочные, глубокие знания?..

«Надо проехать по колхозам, поговорить с народом, — решил Аминджон. — Одно дело — совещаться с председателями в райкоме, другое — встретиться с саркорами[13] и колхозниками. Проедусь, посмотрю, потолкую, тогда и обсудим на бюро, поднимать горожан и школьников или еще подождать».

Аминджон перешагнул межу и сделал несколько осторожных шагов по междурядью. Грязь облепила туфли, но работать, кажется, можно. Если бы он был в сапогах, мог бы смело ходить по полю. Но кусты мокрые, вот что плохо. Мокрый хлопок лучше не собирать: он быстро загрязняется, сереет даже от прикосновения рук; дождь и без того уже снизил сортность. Значит, придется ждать, пока солнце и ветер подсушат. Ждать, снова ждать. Сколько?!

На дальнем конце поля виднелся навес — стан бригады. Аминджон вернулся на тропу и направился туда. Уже посветлело, заалел восточный край неба, близится торжественный миг появления солнца, и, словно радуясь предстоящему свиданию с ним, из гнезд с веселым щебетанием выпорхнули птицы и зарезвились в прозрачно-чистой голубой вышине.

Вот оно, солнце, ласковое и прекрасное, могучий кудесник! Мир засиял! Аминджон — любитель поэзии, поклонник Хафиза Ширази. Поддавшись очарованию утра, он невольно вспомнил стихи этого великого волшебника слова:

Благоухает весь мир, как будто счастьем дышу:

Любовь цветет красотой, что небо вверило ей.

Пускай деревья согнет тяжелый их урожай, —

Будь счастлив, мой кипарис, отвергший бремя скорбей![14]

Да, жизнь торжествует, цветет красотой! Жизнь прекрасна! Какое счастье — жить в мире без войн и скорбей!

— «Благоухает весь мир, как будто счастьем дышу», — вслух повторил Аминджон.

Но в следующее мгновение он уже снова думал о хлопке. Поле было бело-зеленым и искрилось от мириадов капель, лежавших на листьях бриллиантовой россыпью. Однако красота эта вызывает не радость — грусть и тревогу. Из-за нее теряют время, драгоценное время! Одна надежда, что выручит солнце. Если зарядят дожди, может пойти насмарку весь летний труд хлопкоробов. Два дождливых дня — и хлопок уже не тот, снизится его сортность, колхозы потеряют на разнице в ценах… Но почему до сих пор никого нет на поле? Ни одной живой души не видать и на полевом стане.

Едва Аминджон подумал об этом, как из-за дерева вышел высокий грузный мужчина в черном стеганом тонком халате, в сапогах, с большим, видно недавно отточенным, кетменем в руке.

— Доброе утро, товарищ Рахимов, — сказал он. — Что это вы объявились чуть свет?

— Доброе утро, саркор, — ответил Рахимов. — Природа не терпит пустоты. Если на поле нет хлопкороба, заполняет ее секретарь райкома.

Саркор улыбнулся.

— Если каждый день будете посещать да своих людей посылать, то на наших полях не останется пустого места.

— Но ваши карманы останутся пустыми.

— Э, на что нам карманы, когда есть такие заботливые друзья!

— Если б план выполнялся только моими заботами, я позабыл бы все свои радости.

— Зачем? Одно другому не помеха.

— Вас не переспоришь, саркор, — улыбнулся Аминджон. — Но если говорить серьезно, то признаюсь: беспокоит меня этот дождь, всю ночь не спал, и вот вам, — показал он на поле, — хлопок мокрый, грязь, хлопкосборщики все еще досматривают сны…

— Зря беспокоитесь, товарищ Рахимов, — махнул саркор рукой и уже серьезно добавил: — Солнце скоро подсушит хлопок и землю, самое большее через три часа сборщики приступят к работе. Вы не сомневайтесь, план мы выполним. Нет безвыходных положений, и на дьявола находят управу.

— Но выход-то надо найти своевременно. После драки кулаками не машут, — возразил Аминджон. — Вот потому-то мы с вами и встаем спозаранок, потому-то и встретились здесь — ищем управу. — Он усмехнулся. — План, говорите, выполните. А обязательство? Ваша бригада, если мне не изменяет память, обещала по двадцать центнеров с гектара…

— Раз обещала, значит, будет, — с горделивой уверенностью произнес саркор. — Мы не с неба берем свои обязательства. Вот взгляните на поле. Половина коробочек еще не раскрылась. Даже если только четверть их раскроется, план будет выполнен. Остальное пойдет сверх плана, в счет обязательства.

— Что ж, если выйдет по-вашему, тогда хорошо, — задумчиво проговорил Аминджон и вновь посмотрел на поле и на небо.

Солнце позолотило своими лучами верхушки высоких тополей. Легкий утренний ветерок запутался в омытой дождем листве, и листва шелестела, убаюкивающе что-то шептала, а небо было таким высоким, таким бездонно глубоким, таким голубым и чистым, что казалось, вернулась весна.

Вот такое же безмятежно чистое небо было и над маленьким немецким городком Целлендорфом в тот день, когда Аминджон прощался с боевыми друзьями. Они стояли там гарнизоном, Аминджон был заместителем командира по политчасти. Ему приказали явиться в политуправление группы войск, и командир — гвардии полковник Михаил Якимович, друг, с которым вместе сражались и в донских степях, и в лесах Белоруссии, и на берлинских улицах, — знал, зачем его вызывают, и поэтому не без грусти сказал:

— Когда-то еще увидимся?..

Аминджона отзывали из армии и отправляли на родину, в Таджикистан, в