Цыган - Анатолий Вениаминович Калинин

стоит мужчина в тулупе и в серой шапке, заломленной набекрень. Из-под тулупа выглядывают красные лампасы.

– А кому он понадобился?

– Мы всем казакам и кто в Донском корпусе служил перепись ведем.

Будулай улыбается:

– Мне уже поздно в казаках ходить.

– Будем и ветеранов корпуса на казачий круг собирать.

– Зачем?

– Пора атамана выбирать. Ветераны, которые с вами служили в корпусе, уже называли и вас.

– Нет. – Будулай качает головой. – Атаманом надо молодого выбирать. Мне уже поздно в начальниках ходить.

– А молотом махать еще не поздно?

– Для меня это привычное дело.

– Но все-таки мы приглашаем вас на казачий круг, Будулай Иванов.

И, откозырнув, казак исчезает так же быстро, как и появился. Будулай возвращается к наковальне и говорит своему подручному:

– Вот тебе и ответ, Иван, кто такие казаки. Вчера они и сами не вспоминали, кто они, а сегодня жизнь заставила их вспомнить.

– Как заставила? – недоумевает подручный.

– Как тебе объяснить… – Будулай долго выковывает молотком длинный железный шкворень, зажатый в кузнечных клещах. – Я же говорил тебе, что среди казаков всякие нации есть. Казаки – это такие люди, которые всегда на границах службу несли. Россию сторожили. Теперь получилось, что опять понадобились они. Вот и при Сталине долго терзали казаков, а когда Гитлер напал на нас, сам же Сталин и вспомнил о них. По его приказу и казачьи корпуса стали создаваться.

– Так то была война.

– Тогда было легче, Иван. Все знали, что воевать нужно с Гитлером, а теперь никто не знает с кем. Все нации друг на друга натравили и хотят разломать страну на куски. Вот и забеспокоились казаки, чтобы ее неделимой оставить. Это я так думаю, Иван. А кто-нибудь, может, и по-другому. Жизнь покажет. Среди казаков тоже разные люди есть. Когда-то их на белых и красных делили. Теперь вот опять делят на своих и чужих. А по-моему, ни своих, ни чужих не должно быть. Или ты не согласен, Иван?

Его подручный немедленно отвечает:

– Вы еще спрашиваете. Плохо всем, и старым, и молодым, когда вражда между людьми. Если казаки против вражды, то, значит, надо вам на атамана соглашаться. Вы все-таки на войне были. Кого же они тогда послушают, как не вас? Без таких, как вы, они могут расколоться и дров наломать.

– Да, Иван, когда раскол между людьми, хорошего ждать не приходится.

– А у вас фронтовая форма с лампасами сохранилась?

– Нет, Иван. Отвык я уже от лампасов.

– Между прочим, очень красивая форма. Я когда ездил в Волгоград выпускные экзамены в институте сдавать, видел, как казаки ехали на конях в своей форме.

– Понравилось тебе?

– Марии тоже понравилось.

– Вот и записывайся, Иван, в казаки. Будешь на свадьбе с лампасами.

Иван смеется:

– Немецкий казак?

– Смотря как считать. Если по матери, то русский, а по отцу – немецкий. Смотря как сам себя считаешь.

– А вы как считаете?

– Я считаю, что из тебя получится цыган. У меня когда-то тоже молотобоец был Иван. Ты русый, а он совсем черный, как грач, хоть и русский. Но с металлом умел разговаривать, как настоящий цыган.

* * *

Клавдия Петровна Пухлякова одна в доме. Что-то вяжет, надев очки. Большая серая собака спит в углу возле нее. Вдруг она, вздрогнув, поднимает уши, и волчий загривок ее начинает шевелиться. Скрипят ступеньки под торопливыми шагами. Дозор с резвостью молодого бросается к двери и останавливает на пороге вошедшего человека, положив ему лапы на плечи.

– Не забыл, Дозор? – не то смеющимся, не то рыдающим голосом спрашивает тот.

Вскакивает из-за стола Клавдия, роняет на пол вязание.

– Сыночек!

Иван Пухляков, капитан, обнимает ее за плечи.

– Мама! Мамочка моя!

Она поднимает к нему лицо.

– Что же ты плачешь, Ваня?

– А ты?

– Матери всегда плачут, когда провожают и встречают детей. Ваня, ты уже вернулся? Ты здесь?!

– Здесь я, мама, здесь. – Иван Пухляков гладит мать по волосам, и слезы текут по его щекам. – Но она не дождалась меня, мама.

– Я знаю, Ваня. Я ездила к ней на конезавод. Она думала, что ты ее забыл.

– Лучше бы мне, мама, не возвращаться.

– Как тебе, Ваня, не стыдно. У меня, кроме тебя, никого не осталось.

– Ты, мама, всю жизнь умела ждать.

– Только все это было напрасно, Ваня.

Теперь уже он успокаивает мать, вытирает на ее щеках слезы.

– Теперь ты уже не одна. Я больше никуда не поеду. Отвоевался я, мама.

– Живой ты, живой пришел. Летом всей семьей соберемся. Нюра приедет с мужем и с детками. Сынок у нее недавно родился, а дочушка уже в восьмом классе учится.

– Как она назвала его, мама?

– Как отца. – Клавдия запнулась только на какую-то долю секунды, взглядывая на большой увеличенный портрет на стене. – Андрей Андреевич будет.

Взглядывает на портрет и Ваня.

– Нюрка вся вылитая в отца.

– Да. Она в их родню пошла.

Ваня переводит взгляд на противоположную стену, на которой висит другой увеличенный портрет, и подходит ближе, не спуская с него глаз.

– Странно, мама: какая-то цыганка в степи меня Будулаем назвала. Он тебе не пишет?

Клавдия качает отрицательно головой:

– А что он может написать?

– Сказано – цыган, – говорит Ваня и круто отворачивается от портрета Будулая на стене.

* * *

Между тем из-под стога ячменной соломы, к которому прижалась кибитка, из теплой глубокой ямы, вырытой в середине стога, вылезает женщина с соломинками в волосах. Светает в степи. Большим гребнем с изумрудными камешками она расчесывает волосы. Розовое солнце, встающее над степью, поблескивает камешками на гребне. Уткнувшись мордами в стог, жуют ячменную солому лошади. Заглядывая под стог в яму, Шелоро окликает мужа:

– Егор! Егорушка!

В ответ молчание.

Тогда она, пошарив в кармане кофты, достает оттуда игрушечную детскую свистульку и длинной милицейской трелью оглашает степь. Мгновенно из ямы под стогом выскакивает взъерошенный лохматый Егор и бросается к лошадям. Он уже стремительно отвязал рыжую кобылу и вскочил на нее, когда хохот Шелоро доносится до его ушей:

– Правильно, Егорушка, скорей беги, бросай детишек и жену. Милиция на хвосте!

Опомнившись, Егор взмахивает длинным кнутом.

– Стерва, твою мать! Я тебе покажу милицию!

Взвизгнув, Шелоро уклоняется от кнута и, отбежав за кибитку, выглядывает из-за нее.

– А под стогом ты меня ласточкой называл.

– Дура! Опять мне двойню подбросишь. Каждый раз после этого по двойне катаешь.

Он уже слез с лошади и засунул кнут за голенище сапога.

– Нет, Егорушка, это не я виновата, а ты. Мне уже давно бы не надо рожать, а у тебя все