Клуб «Непокорные» - Джон Бакен

Зима проходила медленно, и с каждым днем на улицах Мюнхена все чаще можно было встретить людей с изможденными бледными лицами, одежда людей становилась все более ветхой, а каблуки на сапогах все более стертыми. Но искателям острых ощущений в комнате на Гармиш-штрассе всегда было удобно и спокойно. Кто-то терял веру в будущее, но этим кем-то никогда не был доктор Лартиус. Приближался мир, и его слушатели рассудили, что он забыл свою отстраненность от всякого патриотизма, присущую человеку, преданному одной науке, и становится хорошим немцем.

Затем в феврале нового года прошел слух о большом наступлении, что готовится на западе. Верховное командование пообещало быструю и окончательную победу, но при этом попросило проявить еще немного выносливости и стойкости. Доктор Лартиус, похоже, узнал об этом первым.

— Это — мир, — сказал он.

«Мир до начала зимы» — эту его фразу повторяли везде и всюду, и она стала популярным призывом. Таким образом, когда в конце марта пришли новости об отступлении французов и англичан к воротам Амьена, голодные люди, улыбаясь друг другу, говорили:

— Он прав, как всегда. Это — мир.

Немногие нынче тревожились за судьбу победы, кроме высших офицеров и очень богатых людей, но на то, что мир не за горами, были настроены все.

Апрель перешел в май, и еще до окончания месяца пришли славные вести. Людендорф вышел к Марне[45] и был в пределах досягаемости Парижа. В это же примерно время самые близкие ученики отметили перемену в докторе Лартиусе. Казалось, он ушел в себя и вступил в борьбу в неким великим откровением. Его язык стал менее доходчив, но более выразителен. Ульрици приехал из Берна, чтобы повидаться с ним, потому что доктор на несколько месяцев прекратил свои визиты в Швейцарию. Одни говорили, что его здоровье дало сбой, другие — что, говоря по правде, именно сейчас он заглядывает внутрь завесы. Это последнее было общим мнением, и слава молодого человека обрела характер суеверия.

— Нынче вы так мало рассказываете нам о наших врагах, — с недовольством сказал Ульрици.

— Mystica catena rupta est[46], — печально процитировал доктор Лартиус. — Мои друзья — ваши враги, и они страдают. Их сердца, их нервы разрываются. Из-за этого связь с ними тонка, и я не могу чувствовать их мысли. И оттого мне нынче так грустно, что скорбь моих друзей — против моей воли — омрачает меня.

Услышав признание, Ульрици грубо расхохотался:

— Значит, лучшее предзнаменование для нас — ваша меланхолия? Отсюда вывод: когда вы перережете себе глотку, мы будем знать, что мы победили!

Но собственное остроумие не принесло Ульрици особой радости. Молодому пророку грозила опасность превратиться в чудовище Франкенштейна, который вырвался из-под власти своего создателя. Почему? Потому что теперь его всенародная слава вызывала восхищение. Она, охватив Германию, ушла за границу и прогремела по всем воюющим фронтам; и с ней была связана фраза «Мир до начала зимы». Мир стал убеждением, навязчивой идеей. Однако Ульрици и его друзья предпочли бы всему слово «Победа».

В начале июля на Гармиш-штрассе из Берлина приехал знатный гость. То был первый офицер Генерального штаба, пользовавшийся высоким доверием верховного командования. Он устроился в затененной комнате и задал пророку насущный, безотлагательный вопрос.

— Я не дельфийский оракул, — сказал доктор Лартиус, — и я не пророчествую. Самое большее, что я могу вам сказать, это то, что сердца ваших врагов стали подобны воде и что резервов у них осталось немного. Я не профессиональный военный, и вы можете судить об этом лучше, чем я. Вы говорите, что готовы нанести сокрушительный удар. Если вы дадите время вашим врагам, они умножатся и сердца их могут восстановиться.

— То же думаю и я, — сказал знатный гость. — Вы много сделали для немецкого народа в прошлом. Есть ли у вас слова, чтобы ободрить его сейчас?

— Мир наступит до зимы. Это самое большее, что я могу сказать, но откуда я знаю это, сказать не могу.

— Но на каких условиях?

— Это зависит от ваших армий, — был ответ оракула.

Некоторое время офицер штаба пристально смотрела на собеседника. Затем он встал и включил электрический свет.

— Не окажете ли вы мне услугу, сняв очки, сэр? — спросил он резким командирским тоном.

Доктор Лартиус снял очки, и несколько секунда двое мужчин смотрели друг на друга.

— Благодарю вас, — сказал наконец штабной офицер. — На какой-то момент я подумал, что мы встречались раньше. Вы напомнили мне человека, которого я знал много лет назад. Я ошибся.

После этого все заметили, что печаль доктора Лартиуса усилилась. Печален был его голос, и уныние окутывало его, словно облако. Люди его ближнего круга делали вид, что замечают в этом благое предзнаменование.

— Он близко связан со своими английскими друзьями, — говорили они. — Себе он ничем помочь не может, меж тем как на нем сказывается их отчаяние. Бедный Лартиус! Он страдает за грехи наших врагов.

Но люди в массе своей испытывали только депрессию, и по мере того как приближался август и плохие новости все более распространялись по стране, упадочнические настроения людей стали еще сильнее.

В те недели с Гармиш-штрассе доносилось только одно: «Мир до начала зимы». Эти слова стали всеобщим лозунгом, который шептали везде, где люди высказывали свое мнение. Эти слова молниеносно распространились по военным лагерям и фронтам, они звучали в каждой мастерской, в каждом кабаке. Эти слова стали лозунгом, страстью, кличем, потому что их произнес Мудрый Доктор из Мюнхена. Мир до начала зимы, мир во что бы то ни стало, только мир!

В сентябре Ульрици вышел на связь с неким бюро в Берлине:

— Этот человек достаточно честен, но он сумасшедший. Свою задачу он выполнил. Пришло время закрыть ему рот.

В Берлине согласились, и однажды утром Ульрици выехал из Берна.

Но когда он появился на Гармиш-штрассе, он обнаружил, что яркая табличка отвинчена от двери, а милые, приятные комнаты опустели.

За день-два до этого доктор Лартиус вел себя странно. Он объявил, что болен и не может никого принять, но тут же удалился к себе и весьма усердно занялся своими бумагами. Затем однажды поздним вечером, поговорив по телефону с железнодорожниками, он покинул свои апартаменты, не взяв с собой ничего, кроме небольшого чемодана, и сел в ночной поезд, что шел до Инсбрука[47]. Его замечательный паспорт позволял ему бывать везде. Из Инсбрука он отправился к швейцарской границе, а когда пересек границу темным сентябрьским вечером в пустой карете, он привел себя в