Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов
Запись № 8
Поутру болит голова, но теперь не от физического, а от умственного похмелья, против которого бессилен алкозельцер, огуречный рассол, грузинский хаш и горячая ванна. Вчера таки состоялась мной задуманная конференция с утвердительно пафосным, зловещим наименованием «Смерть!». Я, конечно, испытывал наперед некоторое злорадство, подбросив лучшим умам нашей державы эту коварную тему. «Собственную-то смерть никак не обойдешь и не объедешь. А коль рыпнешься вперед себя, так она тебя за ворот схватит. Предстояние смерти лицом к лицу отметает все частные озабоченности, оставляя единственную насущную заботу – уговорить ее, чтобы та хотя бы чуть повременила. Но смерть не идет на сделки, а время ее невременяще». Точно так выразился (я записал слово в слово) один из докладчиков, который как раз не относится к «лучшим умам», а просто мой давний знакомец, вольный мыслитель, довольно импозантный маргинал, неудачник по жизни и дилетант во всем. Поэтому не удивляюсь, что именно он, свободный от интеллектуальной предвзятости, каких-либо академических целей и корпоративной этики, то есть обладая умом ничем не замусоренным, лучше всех понял суть дела. Но его слишком пафосная речь там прозвучала довольно глупо и почти непристойно, ибо он, конечно, отстал от интеллектуальной моды и слабо владел научной лексикой. Поэтому его грозное напоминание только меня одного впечатлило, другие же его, не сомневаюсь, пропустили мимо ушей. Уверен, что напрасно.
Устроившись в заднем ряду, я поначалу всех слушал внимательно, старался записывать, но вскоре заскучал и все речи для меня слились в один монотонный гул. Конечно, я не то что даже отстал от умственной моды, но и никогда не был с нею вровень, – куда нам? – а из научной лексики, кроме уже названного, помню еще пяток слов типа «дискурс» и «десакрализация», – а это, знаю, теперь почти архаизмы. Но все ж я понял, не умом, а чутьем, своей задницей, что ни у кого из этих умников не хватило мужества поглядеть смерти в лицо. Один за другим, с восхитившей меня изобретательностью, они старались ее именно что обойти и объехать, так, сяк, слева, справа, по кривой, по касательной. То есть именно пытались рыпнуться вперед себя, представив смерть вовсе не роковым финалом, где поневоле кончается рассуждение, а, так сказать, рабочим моментом, через который возможно переступить иль перескочить, хотя бы мысленно. Типа она, конечно, досада, но не такая уж великая.
Был еще ловкий способ, по-своему замечательная уловка – ее обезличить, представить не собственной неизбежностью, а будто ничейной, непримененной и, по сути, неприменимой. Тогда она становилась просто неким понятием, причем относительным, разнящимся от эпохи к эпохе, над которым волен вооруженный современным знанием ум, – может его и вовсе упразднить за ненадобностью. Понимаю, что по научной малограмотности изложил услышанное очень приблизительно и обобщил в меру своего недалекого разумения. Но, главное, понял, что смерть, которая не идет на сделки даже с великими мудрецами, здесь хотят просто зашугать, уморить академической скукой. Так что к обеденному перерыву она уже агонизировала, почти сдохла. Докладчики будто подхлестывали друг друга, один в другого вселяя умственный кураж. А потом ведь каждый останется наедине с собой, так и не приручив смерть, нашу гордую подругу, сестру нашу, как ее называл Французик, иль черную матушку, чей образ мне когда-то являлся в сладко-тревожных снах, – с отчаянной тревогой ожидая прихода ее невременящего времени.
После перерыва, уже перенасыщенный современной мыслью и ученым словом, я, честно говоря, плохо соображал. Постоянно терял нить хитроумных рассуждений, в конце концов уже и не стараясь подхватить ее. Иногда, правда, какими-то скачками до меня доходили обрывки смыслов. Не знаю, может, мне и померещилось, но, избегая прямой схватки с непобедимой соперницей, подчас затевая даже изящную в своей уклончивости пляску бессмертия, с жизнью докладчики обращались вовсе бесцеремонно. Ее атаковали прямо в лоб с неясной лично мне целью. Догадываюсь, что в том и есть нынешняя интеллектуальная мода с ей присущей инерцией. Иначе как понять упорство, с которым они стремились ее распластать, разобрать до винтика, атома или даже микрона, затем так и оставив, не пытаясь собрать воедино? Кажется, их мысль воспарила над здравомыслием, превзойдя даже инстинкт самосохранения.
Мне-то, обывателю, разумеется, чужд их нонконформистский пафос, с которым те низвергали все наши предвзятости и предустановления. Лично я думаю вполне простецки: стоит расхожую мораль обернуть на себя, то есть ее понять не как самоограничение, а хоть слабой гарантией своей безопасности, то какой же смысл против нее бунтовать? Чем плохи заповеди, предписывающие тебя не убивать, не грабить, тебе не завидовать, не клеветать на тебя? Не понимаю, отчего эти, конечно, умные люди готовы существовать в неуютном и опасном мире, так сказать, этического творчества (мало ли кому что взбредет в голову)? Зачем еще больше запутывать этот и без того путаный мир, где иногда кажется, будущее уже свершилось, а прошлое всегда под вопросом? Но, вообще-то, они вовсе не похожи на древних философов, готовых расплатиться за мысль и слово собственной жизнью. Как видно, для нынешних жизнь одно, а учение как-то само по себе. Мне приятно думать, что и они по жизни конформисты вроде меня и мысль их тоже отштампована, как у нас грешных, – только штамп немного поэстетичней, со всякими там виньетками.
Но вот что мне сейчас пришло в голову. Чуть осоловев от плотного обеда, а главное, с непривычки слушать и мыслить, я, возможно, упустил главное, не понял сразу их самой блистательной уловки. Разымая жизнь до электрона иль кварка, они походя, как бы невзначай, и человека сократили до минимума, низвели до какой-то сомнительной точки, упразднить которую было бы уже полным неприличием и недостоверностью. (Правда, один докладчик упразднил и женщин. Слегка задремав, я пропустил решающий аргумент, но вывод помню точно: нет никаких женщин, и все тут. Я даже прыснул в кулак. Чистый бред, по-моему! См. выше о моей нынешней оценке женского, но дело даже не в этом: именно в данный миг моя памятливая плоть бесстыдно подтвердила несомненную реальность их существования.) Зато нам, бедолагам, не оставили ничего исконного, собственного. Их послушай, то все у нас взято напрокат – самые драгоценные понятия, интимнейшие переживания. В общем, каждый гол как сокол под одежкой с чужого плеча. А нет субъекта, так и нет проблемы! Ни жить, ни помирать просто некому. И все ж это сомнительная точка – мельчайший зародыш, который мне видится крошечным тельцем, что трепещет в страхе пред жизнью и смертью. Поэтому он истинно жив, притом что равно мертвы любые догмы, как изукрашенные, так и самые неказистые. И я еще
