Мечта о Французике - Александр Давидович Давыдов

дело. Умная дама давно потерялась в моей жизненной суматохе, мне оставив на память горстку красивых слов, одно из которых сейчас пригодилось. Впрочем, теперь кого ими удивишь? Они общедоступны, но видим же – не открыли новых горизонтов, и нынешний мир тоже скуден, только в нем убавилось тайны. В наше демократичное время доступно любое слово. Коллекционеры слов и понятий теперь на мели (нас клянут гневными словесами, как те же бездарные шаманы, но вдруг и сглазят), а процветают беззастенчивые деловики, иные из которых косноязычны до смеха. Я делаю вид, что один из них, но похож только внешне, поскольку, видимо, к моему благополучно посредственному генотипу примешался некий, что ли, ген безумия, или безумный ген (впрочем, где-то слыхал, что из них любой может взбеситься). Показной и недолговечной, думаю, силе этого по-мужски крутого сообщества я ведь в душе предпочел плодотворное бессилье Французика, чьему обновленному миру будут равно чужды, как затаившиеся умники, так и ныне победное ворье… Сейчас разомну руку, отложив перо: кажется, я уже стал пророчить.

Так вот, меня завороживший образ проповедника наготы, смиренья и чистосердечия, хотя и привязанный к местности, где сам он родился иль родилась легенда о нем, но будто бы одолевший хищную неотвратность времени, способный тихо прорастать в любую эпоху, где в нем заведется нужда (я, конечно, не физик, но чую, что время волнообразно, эпохи накатывают волна за волной), и есть тот самый архетип, как я его понимаю. Ну и что? Это словцо хоть слегка прояснило ли суть? В общем-то, нет, но я доволен, что нашел применение ученому слову. Моя речь бедна и абстракции там некстати. Но, главное, оно указало не то чтобы моей мысли, а скорее чувству на еще некий затаенный архетип. Я почуял в легенде нехватку, какое-то важное умолчание. Вспомнил фреску в том хлеву, где он якобы родился: мне теперь на ней почудилось едва заметное, однако светозарное пятнышко, – знаю на опыте, что важнейшее порой таится за не бросающейся в глаза приметой.

И в моем прежнем слайд-сне о Французике вдруг явственно ощутил недомолвку. На кого ж там намек, что ли, на ангела? Не думаю, рядом с ним мне крылатые сущности виделись явно и зримо. Но вот моя догадка: возле него не хватало женщины. Ибо в самом его образе чуялась некая андрогинность (еще одно умное слово, мною когда-то выученное). В своей чистоте этот пророк был едва ль не бесплотен. Мне и в голову не пришла бы мысль о каком-либо неприличии (и никакого тут, разумеется, обывательского шерше-ля-фам). Если женщина была рядом, могла б идти речь лишь о единении благословенных душ. Разумеется, никакого скандала, но откуда ж недомолвка предания? Тут просто ль мужской шовинизм иль дело в том, что эта лишь намеченная рядом с ним женщина – единственное земное существо, оставшееся ему навсегда верным. Но в любом случае, выходит, позор мужскому миру!

К таким вот приводит письмо неожиданным мыслям. Раньше ведь смеялся над повсеместным бабьим бунтом, благозвучно названным, коль не ошибаюсь, гендерными проблемами. А теперь чуть не жалею, что меня пощадила великая богиня страстей, – как ее ни назови, эту, наверно, космическую силу. В своем мужском мужественном мире я всегда к женщинам относился с легким презрением, не брал их в душу, притом не был избыточно похотлив, – наоборот, презирал слюнявую похоть. К ним относился как украшению жизни, иногда – блестящему к ней привеску, легкому досугу. А теперь, в тех годах, когда почти не томят страсти, но еще не вызрела мудрость, вижу, время упущено. Обогащенный женской силой, причастный их тайне, был бы не столь однобок и, в общем-то, примитивен.

Не знаю, откуда у меня завелось добродушное презрение к женщине. Видимо, как отрыжка подцепленного еще подростком сопливого ницшеанства, притом что в двух до меня поколениях нашего рода царил полный матриархат. Да и самые близкие мне люди были именно женщины. И вот теперь, на подходе старости, так вдруг захотелось склонить, как в детстве, голову на материнские колени. Будь у меня больше веры взамен новомодному фарисейству, которому, увы, причастен, я воззвал бы теперь к нашей Небесной Защитнице и Заступнице, но вместо попыток молитвы у меня всегда выходит какой-то жалостный лепет, которого самому стыдно. (Опять-таки скудость моей речи, но, может, и нечего стыдиться: эти мои косноязычные жалобы и есть молитва, какой она должна быть – только детски искренней, остальное неважно.) Но так или иначе, наверняка неспроста мне видится возле одинокого проповедника светозарное пятнышко, где угадывается женская сущность, разумеется, отличная от госпожи Бедности, которую он возлюбил.

Не сомневаюсь, что его предадут многие – почти невозможно хранить сразу и верность требующему полного самоотреченья принципу, и смирение. Кто не сбережет первое, глядишь, станет инквизитором, в переносном или даже в самом прямом смысле, кто второе, может действительно впасть в ересь с какой-либо иной, своей, формой изуверства. Терпеливо, хотя и не добровольно сочиненный устав здесь, конечно, не панацея: это все ж предписание, отчасти и принуждение. Остается уповать, что именно женщина Французика никогда не предаст, если даже предадут все другие. Откуда она у меня, такая надежда? Тут позднее разочарование в мужском мире или память о детстве, когда можно было всласть выплакаться на родных коленях, – пока еще не потерял дар слезный. Или это наша общая, неискоренимая мечта о беспорочной женщине, которых, однако, в жизни я никогда не искал? В любом случае, не теряю этой утешительной надежды: пусть хотя бы в своем воображении попытаюсь, как могу, уберечь Французика от всеобщей измены…

Отвлекаюсь от блокнота, который будто живет своей жизнью – сам рождает мысли, словно б не я там пишу, а он мне предписывает. Опять за окном вместо зимы раскисшая осень или даже нечто вроде робкой весны напрасных надежд. Отовсюду сквозит тревога, что разносится не словом письменным, не изустно, а будто сама собой – подобьем студеного, пронизывающего ветра. Повсюду раздрай и умственная паника, как результат отчаянья – цинизм. Себя считал циником, но по теперешним-то временам я чуть не идеалист, – ведь не до конца потерял душевную чуткость. При общем расколе надо бы встать на чью-либо сторону. А я не за тех, не за этих, хочется думать, что я на стороне жизни, но подчас бываю захвачен всесветной жаждой самоуничтожения. Это ли не новый, так сказать, негативный, пафос нынешнего существования? Впрочем, жизнь ветвиста. Куда нам, муравьям на вселенской ладони, судить о путях Провидения, загадочных намерениях природы, тайных целях истории, в общем, как ее ни назови, всевластной надличностной силы, которую вряд ли умилостивить нашей фарисейской молитвой.