Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Думая об этом в самом центре бывшей столицы, Христофу пришло на ум, что задание здешнего начальства может обернуться ему на пользу. Он готов был побиться об заклад, что месторождение не заброшено, оно существует и что теперь охраняют его именно хананисты из Хоста, а не кандагарские или гильмендские талибы… Иначе гонец не принес бы ему, Христофу, от его странного бога именно это задание. Вступив в контакт с хананистами, он попробует поближе подобраться к месторождению…
Странный бог, которого не назвать и не спутать с ангелом-хранителем. В дни юности Христоф с родителями и с братом ездили каждое лето в семейный отпуск на остров Хуго. Там они ходили на яхте, по шхерам. Христоф бредил морем, мечтал стать, как дед, штурманом. Однажды старший брат вывел судно на большую воду. Они были вдвоем. Это было при ясном небе. Небо было бело-голубым, каким кажется первое молоко поутру, в раннем слабом свете. Полоска песка тоже виделась белой, сахарно-белой. Море стояло. Не море, а озеро, покоренное обручем суши. Это была идиллия. Но вдруг вдали протяжно ухнуло. По небу побежали рыжие блики, они множились вширь и ввысь, рокот катился валами, и вот уже с небес воду пронзали тысячи молний, их штыки втыкались с верхних ярусов в нижние и так рождали новые разряды. Целокупное молочное небо в одно мгновение распалось на слои. Христоф, очарованный, замер в прекрасном ужасе, но спохватился и рухнул на палубу, как учил отец. Пальцы вцепились в фал. Еще ничего не случилось, еще не налетел тот единственный могучий порыв ветра, еще не объединил небо и море первобытный ливень. Еще оставался слышен в ухе смех брата: трус Христи, Feikling Christi… То, как все уже есть в наличии, хотя еще ничего нет в материи, та неумолимость еще не свершившегося предвидения, то проявление антагонизма в кажущемся единым, та беда, которая уже созрела в иллюзии идиллии, – все это познал Клагевитц в тот день и на всю жизнь. Он – не трус. Но он – не туг на ухо… А большой волны так и не случилось, на судно бросались частые низкие волны. Шакалы. Они не причинили вреда яхте. Они раскачали ее. Брата сдул в воду единственный зверский порыв…
Сам по себе план позаимствовать для Киева боевиков, и пусть даже отъявленных террористов, против русских ничего необычного из себя не представляет. Его даже можно представить как технологию двойного назначения, включающую утилизацию «бармалеев». И террористы, если поглубже, повнимательнее посмотреть, – они разные. Есть обычные зомби, произведенные на «фабриках смертников» Ханани. А есть такие, как Мухаммад Профессор. Мухаммад – отменный манок для боевиков. А как же, это же старый волк из логова Зии Хана Назари, это один из его «интеллектуалов террора», и тюрьмы только добавили этому изделию прелести в глазах новых джихадистов. В исправление такого экземпляра тюрьмой не верят ни в «Пуллахе», ни в Кветте. Да он и не раскаивался, этот Профессор… Он пересмотрел свои взгляды. Он передумал. Это – совсем другое дело. Его побудил передумать его личный мудрец, загадочный Пустынник. В Пустыннике – метафизика. Нет, в нем – мистика. И метафизическая разгадка, какие же замыслы и противостояния идей на самом деле снова сшибают лбами людей на их собственных глазах… Что же он придумал, чтобы этого избежать? Этого Клагевитцу уже не узнать. Пустынника наверняка уже нет в живых. Значит, пришла в голову Клагевитцу гениальная мысль, значит, нужно стать им, вообразить его. Для работы с Мухаммадом нужно создать такой рычаг управления им… Но это невозможно, это – не в его силах. Как собаке представить себя кошкой? Тогда есть иной путь. О нем Клагевитц читал. Надо создать модель. Симулякр Пустынника. А для этого имеется Балашов! То, чего не хватает немцу-разведчику, есть у русского писателя… Это что-то называется внерассудочной интуицией… Балашов должен вольно или невольно помочь воссоздать Пустынника.
По словам Мухаммада, русский писатель сумел как-то повлиять на того Пустынника. А у самого Мухаммада с писателем понимания не случилось, и знакомство с ним никак не приблизило Мухаммада к просветлению. Это как раз хорошо, счёл Клагевитц. Управлять Мухаммадом должен он, а не Балашов… Одно в этой затее тревожило немца не опасностью, не сложностью осуществления, а неясностью – это ощущение, что сам Мухаммад стал нужен Клагевитцу, причем не только как агент. А как кто? На этот простой, казалось бы, вопрос у Христофа не находилось стройного ответа. Вместо ответа – долгая цепочка реплик. Поменялась Германия. Обещав действовать во благо других и менять «плохих» на «хороших», прививать демократию там, где распространено варварство, она деградирует. Государство, которому Христоф присягнул служить, само служит кому-то другому, кому он, Клагевитц, служить не желает. Бронетранспортер, негр в шлеме, надвинутом по самые брови, и развороченное тело мальчика-афганца. Августовская пыль Кабула на губах трупа – как мука. Бегство сильных. Бегство, которого не было. Спектакль, в сценарий которого клагевитцев сочли возможным не посвящать. И никого здесь, в Бонне, в Берлине, в том, что по привычке ещё называют Пуллахом, это не возмутило? Никто не заметил обмана? Но тогда в чем ошибался его афганец, его личный Мухаммад тогда, два десятка лет назад, когда согласился взорвать полушарие в мозгу клагевитцев, взорвать там отмершие клетки слуха, чтобы клагевитцы очнулись и увидели нити правды? Увидели и зашевелили оставшимися мозгами? А вот тут – та самая изюминка. Да, Пустынник, его гений, его бог, передумал разрывать немецкий мозг на части. Допустим, что так. Взял – и разом передумал. Как это произошло, Мухаммад до сих пор не разобрался, и, возможно, для него в этом не только таинство, но и та цель, которая удерживает его при жизни? Какую идею жизни унес с собой в небытие суфий, на что он заменил идею жизни через смерть? Какой иной способ спасти Человека от рака лжи и от человеков обнаружил он? И обнаружил ли? Или просто спасовал в последний, в решительный час? Ведь не стал мир справедливее и чутче к правде за эти годы! Может быть, эта история стала важна Клагевитцу? Не засасывает ли его самого, самоуверенного немца-управленца, огромный пустынный космос, незримо висящий за плечами у сидельца? Ему, Христофу Клагевитцу, тоже нужно знать ответ?
Рассказы Мухаммада о Пустыннике и, как бы сказали математики, по
