Ружка Корчак - Пламя под пеплом

В Понарах устраивают траурную церемонию. Представители правительства отмечают память погребенных в Понарах литовских, польских и русских граждан.

Братские могилы наполовину разрыты. В них лежат тысячи расстрелянных евреев, которых немцы не успели сжечь. Трупы громоздятся пластами, присыпанные известью.

Отдел вспомоществования партизанам начинает распределять одежду, присланную в виде подарка из Америки. Не всем евреям она достается: слишком мало одежды и слишком много евреев. Литовский партизан, сияя в своем новом пальто, показывает записку, найденную в кармане, которую он не может прочесть. Паренек-еврей прочитывает записку, написанную на идиш: «Боровшемуся и не сдавшемуся гордому партизану — от его еврейского брата в Америке».

В города прибывают первые уцелевшие в эстонских лагерях. Они успели бежать накануне ликвидации. Приезжает Барух Гольдштейн, один из ветеранов ЭФПЕО, и из его уст мы слышим эпопею вильнюсских евреев, доживших в эстонских лагерях почти до самого освобождения, о борьбе членов ЭФПЕО и попытках бегства и сопротивления.

В начале августа еду в Каунас. Хожу по улицам города, с которым была знакома только по книгам, ищу евреев. Партизаны из числа уцелевших членов движения, собравшиеся вокруг меня, ведут в квартал, где было гетто. Кажется, только тут и заметны следы страшной войны.

К вечеру собираемся на временной квартире — те, кто уцелел среди литовских хашомеровцев, партизаны, вернувшиеся из лесов, и другие, чудом спасшиеся. Я рассказываю о цели своего приезда, о решении собрать в Вильнюсе всех, кто выжил, об организации немедленного побега. В волнении выслушивают они предложение покинуть свой город, куда только что вернулись, и снова отправиться в путь, который может быть, приведет их к обетованному берегу. Никто не задает вопросов, не спрашивает об опасностях. Как будто все только дожидались слова, живого контакта, указания встать и идти. Ощущение общности судеб и великого братства объединяет нас в этом чужом доме, в этом большом нееврейском городе.

Товарищи прощаются и поодиночке расходятся. Мне тоже пора. Завтра надо спозаранок возвращаться в Вильнюс. — Погодите, — неожиданно раздается чей-то голос. Ко мне обращаются на идиш с русским акцентом. Я должна с вами поговорить. Изумленная, я вижу совершенно незнакомую женщину с седой головой, с изрытым морщинами лицом. Как случилось, что мы ее не заметили?!

— …Для меня слишком поздно… Будь я чуточку помоложе… Счастье — воочию убедиться, что еще существует такая молодежь… — Глаза у нее наливаются влагой: — Вы действительно доберетесь до Эрец-Исраэль?

— Кто вы? — Я пытаюсь сдержать свое волнение и тревогу по поводу того, что во время встречи с товарищами тут присутствовали посторонние. Но мудрые и печальные глаза этой женщины, ее трогающий за душу голос и весь облик вызывают доверие вопреки всем соображениям конспирации. Выясняется, что она — врач. Еврейка. Родилась в России. Вместе с советскими войсками пришла сюда из СССР. — Вы должны выслушать мою историю, — заклинает она меня. — Я двадцать лет молчала, двадцать лет боялась говорить и теперь, когда вас увидела, не могу больше молчать.

Качаясь от усталости, ошеломленная рассказами этой женщины, заключающими в себе судьбу, возможно, не только ее одной, я прощаюсь под утро со своей собеседницей, чтобы отправиться в путь.

В местечке Айшишки Вильнюсской области накануне было убито пять евреев из малого числа спасшихся. Их тела привезены в Вильнюс. В карманах у них нашли записки на польском языке: «Такая участь ждет всех выживших евреев». Власти предлагают сосредоточить евреев в Вильнюсе, потому что не в состоянии защитить их в местечках и селах от польских и литовских националистических банд.

В соседнем местечке опять убили еврейскую семью. Евреи, чудом спасшиеся от немцев, теперь в панике бегут из провинции в Вильнюс.

Мы посылаем Зельду Трегер в Белосток на розыски спасшихся. Тогда же до нас добирается Хайка Гроссман. От нее мы впервые слышим о восстании в белостокском гетто, о наших товарищах и друзьях, из которых никого не осталось в живых.

В военной форме, по дороге на фронт, к нам заходят некоторые из членов бывшего хашомеровского кена в Вильнюсе.

Это парни, успевшие эвакуироваться сразу после начала войны, добравшиеся до Советского Союза и там мобилизованные в армию. Во время скитаний по фронтам до них доходили слухи об их земляках — еврейских партизанах. В какой-то газете им попался на глаза снимок, на котором они опознали своего бывшего инструктора. Теперь они с нами — взрослые ребята, солдаты с боевыми наградами, но как в прошлом, они просят совета и инструкций у тех, кто были и остались их наставниками. Им советуют сохранять связь с движением, разыскивать и ободрять евреев, но не дезертировать из армии, пока не кончилась война.

Решаем послать человека в Советский Союз на розыски наших товарищей, которым удалось бежать в глубь России во время вторжения немцев в Литву. Мы еще бьемся над вопросом, как их всех собрать, гадаем, сколько осталось в живых и кто именно, когда на наше имя поступает почтовое отправление из Казахстана — оклеенный марками конверт… из бересты. Из письма узнаем о наших товарищах, которые находятся в Средней Азии. С удвоенной энергией приступаем мы к планированию путешествия Цеси Розенберг в глубь России.

В советской военной шинели и старой партизанской шапке, но без документов, необходимых для такого путешествия, Цеся едет в Москву. Это та же партизанка, что два года назад ушла из гетто по поручению ЭФПЕО вместе с Соней Медайскер и в том же направлениии — на Москву. Она должна была пересечь огромное пространство, оккупированное немцами, и перейти через фронт, чтобы донести до мира весть о борющемся гетто. Теперь, в конце 1944 года, она едет той же дорогой, чтобы сообщить тем, кто уцелел и кого разметало войной, об усилиях по организации нелегальной алии (Доставка евреев в Эрец-Исраэль во время британского мандата. Известна также под названием «Алия Бет».).

«Голосуя» на обочинах, в кузовах грузовиков и бронетранспортеров, везущих с фронта победоносную пехоту, Цеся добирается до Москвы. Без пропуска и разрешения на пребывание в столице она пробирается в город и приходит на один из вокзалов. При попытке купить билет для дальнейшего путешествия на восток у нее отбирают липовые справки, и над ее головой нависает угроза ареста и следствия.

Растерянная, она бродит по битком набитому московскому вокзалу и здесь натыкается на группу хашомеровцев — тех самых, кого собиралась разыскивать… Переходя из объятий в объятия, взволнованная и пораженная этой невероятной встречей, Цеся узнает, что хашомеровцы точно так же, как она сама, двинулись в дорогу в надежде разыскать товарищей и путь к действию.

И вот еду и я.

Пустынный вокзал. Тоскливый осенний дождь стучит по стенкам вагона, льет в разбитые окна. Я стою у окна. Мои провожатые зябнут, кутаются на перроне в свои холодные пальтишки и молчат. Это — мои друзья и товарищи, пришедшие сюда, чтобы пожелать мне доброго пути. Прощание — не надолго ли опять? Этого никто не знает. С ними вместе я дошла сюда — через хашомеровский центр, гетто, лес, и кроме них нет у меня никого на свете. Мои затуманенные от слез глаза ищут на перроне Эдека, Рашку, Лизу. Но их нет, а те, кто здесь — как их мало, до ужаса мало!..

Мне приходится их покинуть. Дошли слухи, что из Румынии есть шансы выбраться в Эрец-Исраэль, что освобождена Констанца и оттуда ходят корабли. Доктору Шмуэлю Амаранту и мне поручено изучить возможности алии, организовать пункты переброски на пути в Румынию, найти людей, готовых помочь нарушителям границы и советских законов.

Темнеет. Мои друзья все еще стоят на перроне, дожидаясь отправления поезда. Возле меня — доктор Амарант, высокий, худой, в старом черном пальто.

Согласно нашим документам, он — корреспондент московской газеты «Эмес», а я — его секретарша. В прошлом доктор Амарант был директором ивритского учительского семинара в Вильнюсе. Войну он прошел партизаном в лесах. Возможно, нам обоим теперь пригодится наш партизанский опыт, ведь документы у нас сомнительные, а все имущество состоит из одного золотого червонца, тщательно запрятанного в складки моего пальто.

Струя горячего пара, выброшенного локомотивом, разделяет нас и остающихся на перроне.

За белесым туманом встает передо мной лицо матери, вижу глаза моих маленьких сестренок. Я покидаю эту землю, и мне никогда уже не узнать, где покоится их прах…

…«Предъявить удостоверения и билеты!» — строгий голос кондуктора выводит меня из забытья и возвращает к действительности. Он подозрительно смотрит на наши бумаги, на нас, единственных пассажиров в вагоне. В соответствии с командировочным удостоверением (подложным) цель нашей поездки — город Черновицы на границе с Румынией. Достаем наши партизанские свидетельства (подлинные), — и кондуктор компостирует билеты, годные до города Лида. Он советует получить специальные пропуска, если мы хотим проехать в Белоруссию и на Украину. «Без них вам билетов не продадут», — добавляет он и уходит.