Геннадий Гончаренко - Годы испытаний. Книга 1

- И все же этот поистине огромный труд наших войск уже принес свои плоды, немцы несут большие потери…

- Когда же, товарищ генерал, наступать-то будем? - спросил Русачев.- Все отступаем и отступаем.

Командующий вздохнул.

- Все спрашивают об этом… А как вы оцениваете, полковник, противника?

Русачеву хотелось угадать желание генерала, и, глядя на его довольное лицо, он сказал:

- По-моему, товарищ генерал, выдыхается враг. Выдыхается!…

- Неверно, полковник. Противник, конечно, не тот, что был в начале войны, - сказал командующий. - Он уже расчетливее, осторожней воюет. Но немецкая армия еще очень сильна, техники много, и наступать они могут еще не один месяц. - Командующий огляделся и понизил голос: - Наше дело измотать противника, а контрудар нанесут свежие войска, не обремененные инерцией отступления.

Вечером к Канашову позвонил комиссар дивизии Поморцев.

- Ты знаешь, что натворила твоя дочь?

- Знаю.

- Вот сидим с прокурором разбираемся. Сам понимаешь, военное время. По головке за дезертирство не погладят.

- Виновата - судите.

И с этой минуты Канашов потерял покой, осунулся, почернел лицом, перестал спать.

2

В таком гневном состоянии Жигуленко видел Русачева впервые. Глаза комдива до половины были закрыты ощетинившимися бровями, и когда он, кривя губы, играл желваками, шевелились кончики ушей. Он резко подымал телефонную трубку, там молчали.

- Никого нет, безобразие! - И он бросал трубку.- Расшумелись на всю армию и разбежались, как мыши по полю! Ну, мне эти политработнички!

Слова комдива прервал телефонный звонок. Он поморщился, как от кислого яблока, и схватил трубку.

- Ага, наконец-таки, Константин Васильевич, отыскался. Слушай, дай-ка ты команду своим политотдельцам, чтобы они прекратили трезвон по пустякам. Ведь подумай, до командующего армией дошло. Из-за глупости какой-то сопливой девчонки мы в историю влипнем. Нет, ты брось, Константин Васильевич. Это ни к чему. Какие там комсомольские собрания? Дай вам волю, так вы еще и конференции устроите. Война идет… Командир медсанбата шляпа, нет дисциплины, распустил людей. У него это уже не первый случай. Его я взгрею. Ну, а остальное беру на себя. Как решу - так и будет!

…Через полчаса посланный за Наташей Жигуленко привел ее к Русачеву, наставляя по пути, как она должна будет себя держать у комдива.

Наташа вошла, отрапортовала, но Русачев как сидел, так и не поднял головы. Он долго и сосредоточенно думал, не зная, с чего начать. Судя по выражению его угрюмого лица, весь он кипел от негодования. Но как только поднял глаза и встретился взглядом с глазами зардевшейся Наташи, мигом в памяти всплыла Рита.

- И чего натворила, дурная твоя головушка? Эх, будь я твой отец, не поглядел бы, что здоровая девка. Заголил бы подол да так бы отстегал, что неделю не садилась бы.

Переведя дыхание, он встал, приняв положение «смирно».

- Пять суток тебе ареста за самовольство и нарушение дисциплины. Посиди-ка, голубушка, одумайся. Отведите ее, старший лейтенант. Сдайте…

А когда Жигуленко вернулся, комдив все так же сидел задумчивый и угрюмый.

- Передайте в штаб, пусть отдадут приказ оставить Канашову в той же роте. В медсанбате и без нее хватит людей. Там она нужнее, ну, а арест для порядка. Не накажи их - все разбегутся.

3

На командном пункте полка шумно и тесно, Спешат с простынями карт штабные командиры, бегают связные; будто стараясь заглушить друг друга, выкрикивают позывные радисты и телефонисты.

Подполковник Канашов, как всегда, внешне спокоен, но глаза красные от бессонницы и бесконечных дум о дочери. «Надо же так опозорить честь нашей фамилии!» Здесь же сидят старший политрук Бурунов и майор Харин - новый начальник штаба дивизии, назначенный Русачевым после вчерашнего тяжелого ранения Зарницкого.

Харин приехал выяснить обстановку и передать приказания командира дивизии. Он глядит то на командира полка, то на комиссара и изредка, порывшись в карманах, достает свою неизменную банку с кусочками сахару и, отправив очередную порцию в рот, беззвучно сосет, выпячивая клейкие губы. Его тонкий крючковатый нос с горбинкой и темно-карие маленькие, близко посаженные глаза придают хищное выражение его лицу - узкому, вытянутому вперед, как у лисы.

- Видите ли, товарищ подполковник, - говорит Харин, глядя на Канашова, точно учитель на школьника, - бой - это не полевые тактические учения или маневры, где все можно переиграть сызнова, а война. В бою решительность командира играет первостепенную роль. Я на вашем месте сбросил бы немцев с плацдарма в Днепр.

Канашов спокойно взглянул на Харина.

- Ну и садитесь, дорогой, на мое место. Сбрасывайте.

- Зачем же так ставить вопрос? - возмутился Харин, расправляя складки на гимнастерке. - Я приехал не подменять вас, а проверить, как вы выполнили приказ комдива.

Бурунов внимательно следил за разговором.

- Наступать немедленно, наугад, была не была? Так, что ли? - недоверчиво спрашивает Канашов.

- Да, по-моему, это единственно целесообразное решение… Иначе немцы укрепят плацдарм и переправят главные силы. Тогда считайте бой проигранным. - И, помолчав, добавил: - Как только восстановится связь с командиром дивизии, я вынужден буду доложить… - Он снова достал кусочек сахару и отправил в рот.

- Хорошо вам говорить: «Я на вашем месте…», когда на это место вас тысяча дьяволов не затащит и когда у вас, кроме карты и цветных карандашей с планшеткой, ничего нет. А у меня люди, боевая задача, ответственность.

- Ответственность - это отговорка, товарищ подполковник, - сказал Харин. - В штабе дивизии тоже командиры, а не чиновники, и не менее вас ответственны за обстановку.

- Но вам ясно, что моя ответственность коммуниста не дает мне права уходить с этого берега. Ведь мы за Днепром. Понимаете, что это значит? Днепр, а там не за горами Москва…

- Чепуха, не в этом дело, - презрительно перебил Харин, - Днепр или Волга… Кутузов, как известно, Москву сдал, а войну все же выиграл.

Бурунов и Канашов удивленно переглянулись.

- Ну, Москву сдать народ не позволит, - вдруг отрезал Бурунов.

Харин пренебрежительно поморщился: что, мол, говорить с вами, если вы ни черта не смыслите. И он сказал поучающим тоном:

- Классическое военное искусство говорит, что иногда надо идти на жертву и на риск ради победы. Чего бояться? Не Москва решает дело, хотя это и самый крупный город Советского Союза. Страна, ее резервы, тыл - вот что предопределяет успех в войне, если исходить из стратегического масштаба.

Бурунов перебил его неторопливо:

- Вот вы ссылаетесь на «классическое» военное искусство. А вам, как коммунисту, ничего не подсказывает ваш партийный долг?

- Странный вопрос! Вы что, хотите мне устроить экзамен по основам марксизма? К вашему сведению, сдал на пятерку…

Бурунов возмутился.

- Видите ли, нет смысла вам устраивать экзамен. Но, как коммунист, я должен сказать, что между вашими знаниями основ марксизма и умением претворять их в жизнь лежит пропасть.

Бурунов поднялся и направился к выходу. На полпути он обернулся:

- Михаил Алексеевич, я в батальоны.

Майор Харин, перелистывая блокнот и посасывая сахар, сделал какие-то пометки в блокноте. Затем он потер камень перстня о брюки, стал любоваться им, поворачивая то одним, то другим боком.

- Что же прикажете доложить командиру дивизии? - спросил он.

Канашов ответил спокойно:

- Сейчас считаю необходимым закрепиться, пока не накопим сил. С потерей каждого человека слабеет оборона. Не к чему обрекать бойцов на истребление.

Майор Харин сухо попрощался, козырнул и вышел из землянки, застегивая на ходу планшетку. «Ничего, я заставлю тебя, упрямый осел, делать так, как тебе советуют умные люди».

Навстречу ему попался Андреев.

- Ну, как дела, разведчик? Давненько что-то я не видел тебя у нас в штабе.

- Какие наши дела, сами знаете, товарищ майор. Что бы ни стряслось, рикошетом в нас: разведчики проглядели…

- Понятно. Ведь вы глаза и уши… С вас покрепче спрашивать надо. - Харин зевнул. - А Жигуленко у вас в гостях бывает?

- Частенько наведывается… Да только не к нам, а в санитарную роту.

Майор понимающе кивнул головой и простился. «Неужели Жигуленко живет с ней? - подумал он с беспокойством…- И как это он ее ловко охмурил. Нет, надо мне действовать напористей, а его надо в хомут семейный возвращать. Скажу при случае Русачеву, он его быстро одуматься заставит».

Глава седьмая

1

Солнце только что село. Медленно догорающее пламя вечернего заката прорезывают, точно пишут невидимыми буквами, быстрые, юркие стрижи. Гладкая, голубоватая, слегка розовая от заката поверхность Днепра рябится, как серебристая рыбья чешуя. В густых шуршащих камышах, пахнущих тиной и рыбьей сыростью, по-домашнему знакомо крякает дикая утка. Днепр заметно обмелел, обнажив полосы прибрежного золотистого песка, похожие на остроносые гоночные скифы. Западный глинистый и крутой берег Днепра порос цепким густым кустарником. Восточный берег более пологий, тоже порос кустарником и местами заболочен.