Пир победителей - Николай Борисович Макаров
– А что стакан?
– А то. Допустим, вам страшно захотелось пить, вам подносят стакан воды, а вы кричите: «Нет! Принесите мне в моём стакане! Я только из своего пью». Разве это не глупо? А за вашим стаканом надо домой идти, когда вы на работе находитесь. Нет ведь, вы ведь выпьете из того, который поднесли. Вот так же и в сексуальных отношениях.
– А если я вдруг захотела с вашим Мущининым…
– Да на здоровье! При его ответном желании, естественно.
– Я, конечно, слышала подобные разговоры…
– Вот вы говорите: «контрреволюция», а сами ведёте себя радикально контрреволюционно, – пошла в контрнаступление Искра Громова. – Ленин написал: «Долой все сексуальные запреты!» Вы против Ленина?
– Нет, я за Ленина, – стойко держала крепость Мария. – Но он, насколько мне известно, до самой смерти оставался верен Надежде Константиновне. Не разводился с ней.
– А фамилия её какая? Ульянова-Ленина? Дудки! Она так и осталась Крупской. И сейчас остаётся.
Мария Павловна вдруг вспомнила о Мущинине и содрогнулась. Уж с кем-кем, только не с ним. Да и вообще ни с кем!
– Простите, Искра… Можете быть уверенной, что с вашим мужем у меня никогда… Да и вообще ни с кем.
– И очень глупо, товарищ женщина. Не для этого мы революцию совершали. Смелее сбросьте с себя оковы сексуального рабства!
– А не станут ли люди рабами сексуальной свободы? – вдруг осенило Марию.
– Ну, это вы загнули! – рассмеялась соседка. – Рабы свободы. Нечто несуразное произнесли.
– А дети? Как же дети? – ужаснулась стойкая защитница ценностей брака. – Как они посмотрят, что сегодня у них один отец, завтра другой, сейчас одна мать, а завтра другая? И так до бесконечности.
– Вот потому я и говорю, что дети – вопрос спорный. Не успели вы одного родить, уже второго в животе носите. Сколько месяцев?
– Шестой пошёл.
– Ужас какой! Я бы ни за что… Ну или потом, не сейчас.
Когда Мария пересказывала разговоры с Искрой мужу, Павел насупливался, сердился:
– Дурость. Не веди с ней подобных бесед.
– А она говорит, что этот стакан воды неотъемлемо вписывается в идею мировой революции.
– Прямо уж неотъемлемо! Я лично считаю по-другому.
– Сформулируй.
– Стакан воды… Стакан воды… А вода-то в нём грязная! Можно заразиться, а то и вовсе сдохнуть от какой-нибудь дряни.
– Это ты точно сказал! Какой ты у меня умный!
– Они все просто не любят друг друга, вот и суют друг другу грязные засаленные стаканы, в которых вместо чистой воды – нечистоты.
– Прекрасно! Я прямо так в следующий раз ей и скажу.
– Да не надо вообще с ней разговаривать. Кто они вообще такие? Во всей нашей революции один свой стакан увидели и больше ничего. Маркс сказал: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Не сказал: «Стаканы всех стран, соединяйтесь!»
Мария от души рассмеялась. Потом задумалась:
– Я когда с ней разговариваю, меня начинает тошнить.
– Вот видишь, это даже и вредно. Пусть что хотят, то и делают, чепешкаются направо-налево. Думаю, со временем умные люди очистят коммунистическую идею от шелухи.
– Чепешкаются! – снова засмеялась жена. – Вот именно, что мы любим друг друга, а такие, как этот Мущинин и эта Громова, только чепешкаются. Причём и направо, и налево, и вкривь, и вкось.
– Это такие, как они, физкультурники голыми по Красной площади Москвы прошли в двадцать втором. И по Харькову, кажется. Общество «Долой стыд!». Меня это выводит из равновесия. Наша революция должна быть смелой и дерзкой, но не бесстыдной. Стыд и совесть – только это отличает человека от животного.
– Собака тоже бывает стыдливой. Понимает, что нагрешила.
– Собака просто боится наказания. А человек боится перестать быть человеком. «Долой стыд!» означает не только обнажать то, что мы на людях прячем под одеждой. Это означает: воруй, бери взятки, подличай, клевещи и так далее. Я бы бросил лозунг: «Долой бесстыдство!» В дореволюционной России бесстыдно наживались на народе, брали взятки, воровали, развратничали, жили в огромных дворцах и обжирались, когда подавляющее большинство ютилось в комнатушках и вело полуголодное существование. И мы совершили революцию, чтобы отменить отсутствие стыда. У нас, к примеру, иной раз интенданты воруют, берут взятки, и что же? Схватишь такого за руку, а он тебе: «Долой стыд!» Нет уж, всё это бесстыдство следует выжигать калёным железом, только тогда мы построим коммунистическое общество. В том числе и бесстыдство сексуальное. До чего додумались, мужеловство разрешили!
– Мужеложство.
– Да хоть как назови, оно остаётся мерзостью.
– Кстати, эта Искра тоже рассуждает…
– Ой, даже не говори мне о ней! У нас соседи – свиньи.
– Но такие физкультурники, прямо. И идеологически подкованы. Маркса читают. А мы Маркса не читаем.
– Они даже и не муж и жена. Не расписаны нисколько. Пусть считают нас замшелыми и старорежимными, но я так решительно не считаю. Святость супружества мировой революцией не отменяется. Эти основы жизни нельзя расшатывать. Иначе случится общечеловеческая катастрофа.
– Мы с тобой тоже физкультурники, любим спорт, – заметила Мария. – Но вид спорта, который они нам предлагают, я отвергаю.
– Пусть кто угодно считает это скучным и банальным, но я хочу прожить с тобой всю жизнь, чтобы мы хранили святую верность друг другу, рожали детей. Верность жене, верность семье, верность своему делу, верность своей стране и народу – всё это единая система.
Эх, девочки мои, девочки, горячо любимые! Где вы сейчас? Как вам без папочки? Скучаете?
С собой в Архангельское Павел Иванович взял ту фотографию, где дочки в матросках, а Мария Павловна во всей своей сибирской красоте величественно прижимает их к себе, гордо откинув слегка назад голову, приоткрыв рот, будто намереваясь что-то произнести очень важное, типа: «Я – это моя семья, муж и дети». А девочки такие сердитые, насупленные. Ну ещё бы, им только что строго приказали:
– Перестаньте! Ната! Геля! Ну сколько можно баловаться!
– Хотите в вечность с высунутыми языками?
И баловство сменилось суровостью. Кареглазая и темноволосая, больше похожая на мать, Геля даже прижалась в полуиспуге к матери, а светлоглазая и русая, больше похожая на отца, Ната смотрит дерзко и упрямо. И это смешно, потому что минуту назад они друг другу языки показывали и болтали всякую чушь несусветную.
Надя сама себя переделала в Нату. Когда её спрашивали: «Как тебя зовут?», она отвечала: «Ната». Так и повелось.
А Гелечкины оттопыренные ушки настолько умиляли отца, что он говорил:
– Если кто скажет, что они не миленькие, тому я самому уши оторву!
В феврале Ново-Николаевск окончательно утвердился как Новосибирск, и Мария Павловна смеялась:
– Отныне у нашей соседки козырь в пользу смены
