пиво и слушали «Бёзе онкельс»[51]. Но однажды они засуетились, эти крупные зеленые муравьи в муравейнике, как будто кто-то огромной незримой палкой принялся ворошить их хвойный храм. Обнаружив такое явление, Мухаммад принялся названивать Клагевитцу в поиске объяснений, а тот сбрасывал и сбрасывал звонки. Наконец, немец отозвался, но был резок и взял тон начальника – твоих уйгуров посели у себя в доме, а сам – пулей сюда, пока я здесь. Я – здесь, но мы снимаемся. Профессор метнулся в Кабул. Город гудел почище Кундуза. Столицу покидали американцы, а по улицам носились ватаги мальчишек. Они то и дело подпрыгивали, подскакивали на ходу. Мухаммад так и не смог разобраться, то ли их возбуждение от радости, то ли от страха. А, может быть, от простого детского счастья в предчувствии перемен? Ему самому захотелось испытать такое счастье, но ничего, кроме пыли на губах, в усах, в носу, не прибыло. Он бродил от здания к зданию вслед за шпаной, бродил, оставляя на высоких стенах свою длинную черную тень. Мысль его тоже бродила, кружилась вокруг одного и того же вопроса, как козел, привязанный к шесту. Зачем хозяева этого города создали из побежденных своих победителей, из гонимых – гонителей? Вот-вот придут талибы, Кабул уже бредит ими. Кабул – голова больного, охваченная жаром. Это хорошо? Он сам – рад? Мухаммад три десятилетия назад видел, как входили в города моджахеды. Знак мести был начертан на их знаменах. Застал он и то, как городами овладевали талибы. Тогда, при мулле Омаре, сверхидеей, сверхзадачей, яркой путеводной звездой на черном небе было начертано слово «справедливость». Для всех истинных афганцев, для пуштунов, справедливость дороже пресной воды, справедливость для всех правоверных. Людей иссушила жажда справедливости, и по горам бродили не люди, а их тени с автоматами и со «Стингерами». «Справедливость» начертал на своем знамени мулла Омар и повел за собой войско неистовых мулл. А за ним пришли Усама и Зия Хан Назари. Назари сказал, что зло не разнесено по всей земле, не роздано ее материкам в равных мерах. Зло – это гигантская спора, которая охватила всю подкорку земли и, подобно ей, подкорку человечьего мозга, но эта спора произрастает из одного семени, из праада. Там находится исчадие зла, материнское семя несправедливости. Его искоренить, извести нужно так, как сорняк изводят ужасным химикатом, выжигающим землю на столетия. Следствие несправедливости – вечная война, ни на минуту, ни на миг не прерывающаяся война. Устраним материнскую спору несправедливости, и тогда станет возможен мир. Мир – это то, когда ты строишь дом, и он не станет крепостью. Мир – это когда ты собрал умную машину, и она не станет машиной для создания еще больше несправедливости, убийства и войны. Так это понял Мухаммад. Но зло удастся извести только самоотрешенным, неразбавленным, самым черным злом – и умереть в этом акте. Взять все зло на себя – и уйти. Так учил Зая Хан Назари. Так это запомнил Мухаммад Профессор, который четверть века назад пошел за Великим Воином Ислама. Умные немецкие машины, которые на родной земле афганца поднимут справные дома, протянут электрические провода и трубы, по которым потечет чистая, живительная влага, и весь город, весь кишлак, все соседи смогут пользоваться благом справедливости, которую по силам установить только истово верующему аскету. Такому, как Талиб, как мулла Омар. И некому будет приходить на землю афганца, чтобы отобрать воду и разрушить дома, потому что материнское семя зла будет выжжено огнем жертвы, и после этого благоговейный ужас охватит всякого, кто помыслит о таком.
Но где семя зла? Поначалу и позже Назари учил, что самое зло там, где справедливость и «немецкие машины» для всех, вода для всех, солнце тоже для всех и для каждого обещают безбожники. Безбожники из безбожников. Значит, зло там, где Красные Советы? Но вот Красных Советов не стало в одночасье, и пять тысяч смертников Зии Хана Назари салютом из автоматов отметили этот праздник. А когда гром залпов стих и дым осел на теплые камни, Мухаммад задумался: а что, семя мертво? Когда Назари и Одноглазый Джудда отправили его вместе с Керимом Пустынником, с Черным Саатом и с могучим Каратом взрывать Германию, Мухаммад не испытал сомнений и даже обрадовался – значит, там настоящее материнское семя зла. Там, где производят умные машины, не освещая каплей святости, святости справедливости рук тех, кто пользуется плодами их работы. Червячок сомнения зашевелился в его груди позже, уже в Кельне. Сомнение занес в его душу Керим Пустынник, и оно зрело, зрело – и вот он снова в шаге от Талиба, а где она, вера в исключительную значимость справедливости? Керим Пустынник, покидая их келью в Кельне, дал понять, что познал иной способ избавить мир от вечной войны, чем страшный взрыв и страшная жертва. Но что это за способ, он не раскрыл младшему товарищу. И нет рядом Керима. И веры нет…
Мухаммад приехал к Клагевитцу, но того не застал. «Немец в городе, в городе. Немцы уходят, меня не берут. Попроси за меня, отец, у меня семья. Попроси, он уважает тебя», – услышал он от сотрудника офиса. Это был таджик средних лет, лицо его напомнило Мухаммаду печеный каштан – такие каштаны под Рождество продавали на площадях в Кельне, и лица торговцев тоже походили на сморенные каштаны. «Какой я тебе отец», – подумал Мухаммад, а в зеркало глядеть не стал. Не было в офисе зеркала. Таджику он посоветовал не ждать Клагевитца, а бежать поскорее в Таджикистан, под крыло Рахмона.
– А что, думаешь, Панджшер и Бадахшан отдадут? Там же золото! Талибам и Ахмадшах Панджшера не отдал.
– Так то Масуд… Где он, твой Масуд?
– Так и талибы уже не те. Муллы Омара тоже не видно.
Против такого довода Мухаммад не стал возражать. Действительно, среди нынешних талибов не видать было Талиба. Ходили слухи, что их командиры за доллары служили службу богатым арабам, туркам и, конечно, пакистанцам… Профессор вздохнул тяжело и отправился искать немца в город, который не был ему родным. Одна надежда – Клагевитц выше других бородачей на две-три головы, он – гора-человек, и видно его издалека. Одна надежда и одна мысль, засевшая в памяти: с чего это таджик решил, будто немец Мухаммада уважает и прислушается к его слову?
И вот афганец, выцветший от шатаний по улицам, оказался на площади. Место показалось ему знакомым. Не по этой ли площади тридцать лет назад били ракетами «земля – земля»
