Песня синих морей (Роман-легенда) - Константин Игнатьевич Кудиевский

пилотке, в гимнастерке, перетянутой ремнями, Иволгин казался высоким и сухощавым. В его петлицах тускло поблескивали капитанские «шпалы». Облик этого человека невольно придавал всему окружающему ощущение собранности и строгости.

— Ты что, устал? — спросил он у Кольки. — Давай чемодан сюда!

Но Колька упрямо качнул головой и даже прибавил шагу… Через несколько суток Иволгин будет уже на границе, в части. Начнется совсем иная жизнь — размеренная, четкая, не похожая на стожарскую. Через несколько суток… Сейчас же ему, видимо, очень хочется поговорить с Еленой, поговорить с глазу на глаз, наедине. А он, Колька, мешает… Разве человек, едущий на границу, не имеет права на минуту уединения с женщиной, которую любит?

Колька внезапно остановился, снял чемодан с плеча.

— Дальше я не пойду, — сказал он. И обращаясь к Елене, добавил: — Вас обожду здесь.

Речная удивленно подняла брови, но Иволгин понял. Благодарно посмотрел на Кольку, протянул руку.

— Что ж, давай прощаться. А может, обнимемся? Все-таки не чужие теперь…

Постояли молча, не глядя друг на друга. Потом Иволгин вздохнул, поднял чемодан.

— Ну, прощай, — еще раз протянул руку. — Возможно, встретимся когда-нибудь: земля наша довольно тесновата. Прощай, Колька.

Он часто оглядывался, махал рукой, пока не скрылся, наконец, вместе с Еленой за курганом. Тогда Колька отошел с дороги, лениво опустился на траву. Удивился тишине — прозрачной, как вечернее небо. Обвел глазами степные дали, сорвал былинку и начал задумчиво жевать.

Небо, светлое над головой, догорало на западе в тлеющих угольях солнца. А в другой стороне, уже угасшее, оно полнилось холодноватой зеленью, исчерканной кое-где размашистыми мазками перистых облаков. В травах все чаще вскрикивали перепела. Но их голоса не нарушали тишины, они лишь подчеркивали ее и потому усиливали. В тишине медленно текли Колькины думы.

Граница, вблизи которой служит Иволгин, каждый день проверяет стойкость людей. Люди чувствуют себя воинами, бойцами. Их судьба слилась воедино с судьбою страны. А как живет он, Колька Лаврухин? Чего ждет? К чему стремится? В девятнадцать лет — ни большой судьбы, ни настоящей дороги. Изредка рейсы в Херсон, Одессу или Скадовск; чаще же — трюмы, полные бычков, скользкая палуба да ругань рыбтрестовских приемщиков. И плавания — от причала до отмелей, затем — обратно. Конечно, он понимает: и такая работа нужна. Но разве она но нему? Разве не чувствует он в себе избытка сил и желаний? Человек обязан искать такое дело, которое вбирало бы его целиком, как вбирает море текучие воды рек. Оно должно быть вровень с человеком — только тогда дело становится призванием. Нерастраченные же силы застаивают кровь: легкость труда, дающегося без усилий, порождает небрежность, обволакивает человека ленивостью и равнодушием… А равнодушное сердце — страшнее подлости… Нет, он найдет свое призвание, найдет, себя. Силенок у него — ого-го сколько!

Ну, хорошо: поздновато родился. Опоздал не только на гражданскую войну — опоздал на Магнитку, Днепрогэс, Комсомольск-на-Амуре. Но разве нет на земле дела — ему под стать? Ведь его жизнь принадлежит не ему одному: принадлежит всем людям, всему человечеству. И прежде всего — Елене! Елена… Как же красиво и умно надо прожить, чтобы быть достойным ее любви и таланта! Такие женщины становятся подругами Колумбов и Магелланов, тех, кто открывает новые земли, летит через Северный полюс и рвется и стратосферу. Подругами героев! Таких, как Иволгин, который бывал в боях, видел смерть — и не дрогнул. Который снова уехал навстречу бою. А он, Колька Лаврухин, еще ничего не совершил. Опоздал… Но он тоже что-нибудь сделает, честное слово! Такое, чтобы сравняться с Еленой! Завтра же снова засядет за учебники, поступит в институт. Потом построит корабль, каких еще не видывал свет. Стройный, горделивый, стремительный! Корабль, которому не страшны ни бури, ни льды, ни туманы… Или создаст ракету и откроет самые дальние звезды… Или один разгромит целую свору врагов… Он заслужит любовь Елены, станет достойным ее лучших песен. И тогда Елена гордо скажет: недаром я полюбила Кольку Лаврухина, милого моего Робинзона… И люди приветливо улыбнутся девчонке, замерзавшей в подворотне.

Светлая улыбка тронула Колькины губы, глаза наполнились мечтательной радостью. Но потом он вспомнил об Иволгине, о границе — и снова нахмурился. «Все-таки не нашел ты пока себя, Колька, не определился в жизни. А Суворов, говорят, в девятнадцать лет уже полком командовал…»

Темнело. Со стороны полустанка, заволакивая небо, надвигалась молчаливая глыба сумерек. Она напоминала тучу, и только звезды, плывущие в ней, говорили о близком сумраке ночи. Звезды загорались над полустанком, как светофоры. Радуясь им, возбужденно закричал паровоз, и потом еще долго в засыпавшую степь уползал перестук колес. «Уехал Андрей», — с грустью подумал Колька.

Он поднялся и не спеша побрел навстречу Елене. «Люби людей — и тогда все сможешь».. — сказал Андрей. Может, и этом и заключается смысл жизни: делать то. что необходимо людям, для них и во имя их. Тогда и большую судьбу обретешь, и дорогу найдешь настоящую. Да и что такое для человека настоящая дорога? Наверное; та, которую выбирает народ…

Хмурились курганы, сдвинувшись к обочинам шляха, угрюмо молчали над съежившейся стежкою большака. Темнота сузила, сгладила с уснувшими травами степную дорогу. В наезженных колеях застыла глубокая ночь. Колька прибавил шагу. Он впервые пожалел о том, что не проводил Елену до полустанка. «Там бы и обождал… А теперь не испугалась бы она».

Чем тревожнее нарастала в нем эта мысль, тем больше он торопился. В лицо ему били ночные бабочки, над головой шарахались в темень летучие мыши. Колька уже почти бежал. И облегченно вздохнул, когда различил, наконец, впереди силуэт Елены. Она шла боязливо и медленно, пугливо озираясь на каждый шорох. Обрадованно откликнулась на Колькин голос, метнулась навстречу. Дышала учащенно, но теперь уже весело, свободно, точно избежала какой-то опасности.

— Испугались? — с нежной участливостью и в то же время виновато спросил он.

— Немножко… Наверное, с непривычки. Жутковато все-таки.

— Дурак я: отпустил вас одну…

Елена не ответила. Коснулась щекой его плеча — так, рядышком, они и пошли к Стожарску. На душе у Кольки стало легко, спокойно. Куда девалась пугающая угрюмость степи — степь сейчас казалась просто немного усталой да, может быть, чуточку заговорщицкой. Травы шептались хитровато-ласково, горячо и торопливо, как девчонки-тихони. Разгадывая их тайны-наговоры, посмеивались звезды-всезнайки, не пряча в глазах добродушного блеска смешинок… А ровное дыхание женщины, идущей рядом, пробудило в Кольке еще не осознанную мужскую гордость: одного его присутствия оказалось достаточно, чтобы Елена успокоилась, позабыла обо всех тревогах и страхах. Ободренный, приподнятый этим чувством, Колька