Песня синих морей (Роман-легенда) - Константин Игнатьевич Кудиевский

и люди замерли перед ней, восторженно и безвольно, как перед девятым. валом урагана. Мелодия надвинулась, захлестнула, раскрывая людские сердца, отбирая у каждого его собственные думы и чувства, чтобы слить затем эти чувства в одно, единое, тревожное и захватывающее, как праведный бой. Она уже властвовала над сердцами, властвовала твердо и безгранично, способная в любое мгновение поднять собравшихся здесь людей на общий порыв, равно как и на общую муку… Колька потерял осязание времени, он воспринимал одновременно как единое целое, — и звуки рояля, и мелодию, и лицо Елены. Он вдруг не услыхал, а увидел все, о чем она пела. Город, озаренный пожарами, отблески этих пожаров на штыках, красное знамя над отрядом. В пустынных улицах гулко отдавался чеканный шаг красноармейцев. Бойцы молчали. Рядом, на носилках, умирали их раненые товарищи. Умирая, повторяли далекие имена, завещали мальчишкам и девчонкам любить революцию… Живые сурово и собранно смотрели в ночную даль: там, впереди, им предстояло додраться и долюбить за погибших.

Потом, на заре, в городском саду звучали прощальные залпы, и комиссар скупо говорил о том, что над братскими могилами бойцов вырастет светлое царство труда. По степному большаку отряд ушел дальше: добивать врага. Над оставшимися скорбно плакали ветлы, стыли в траурном карауле хмурые облака…

Пролетели годы. Заросли полынью и молочаем старые окопы, заколосились хлебами поля, где гремели когда-то атаки. И только воины не изменились: выросшие мальчишки и девчонки удивительно похожи на отцов. Взгляд их суров и насторожен, они зорко оберегают революцию, ибо нет для них священнее клятвы, нежели заветы павших в борьбе…

Вспыхивали и угасали аплодисменты, Елена снова начинала петь, но Колька уже не замечал пи пауз, ни новых мелодий. Поднятые первой песней чувства блуждали в каких-то мужественных далях, где каждый шаг сродни подвигу, а каждый удар сердца — четок и целеустремлен, как стук винтовочного затвора. Он носился в буйных атаках, дрался с врагами, молча умирал за революцию, чтобы затем снова воскреснуть в утреннем зове полковых трубачей. Юность стала огненными верстами, пламенем боевых знамен, вихрем пулеметных тачанок. Она слилась воедино с юностью страны.

Очнулся Колька тогда, когда Люська грустно промолвила над самым ухом:

— Хорошо поет… — И с сожалением добавила: — А я не умею так.

— Что? — не понял он. Прислушался: Елена пела о любви молодых, о свиданиях над рекою. Сказал равнодушно, лишь бы что-то ответить:

— Радостная песня.

— Кому как, — вздохнула Люська. — Может, для кого-нибудь она тоже плакучая…

Колька с досадой посмотрел на нее, и девушка испуганно умолкла… Потом Елена пела украинские песни — то раздумчивые, то веселые и разгульные, как сельские свадьбы. Зрители принимали эти песни восторженно, шумно, заказывали новые, просили, гудели, требовали — и Елена, согласно кивая, чтобы успокоить их, пела снова и снова. Один раз беспомощно развела руками, призналась, что тетя Аня не имеет нот, не сможет аккомпанировать. Тогда из темных рядов зала вытолкнули паренька с гитарой. Он упирался, что-то объяснял, но его не слушали, подталкивали к сцене. Елена рассмеялась и, подойдя к краю подмостков, протянула пареньку руку.

Начала петь под гитару, сбилась. Однако не растерялась: о чем-то посовещалась с пареньком, договорилась. Снова начала — и теперь пропела до конца. Когда рыбаки неистово захлопали в ладоши, счастливая, улыбающаяся, она полуобняла смущенного гитариста, показывая, что успех делит с ним поровну. Паренек окончательно смутился, вырвался и под хохот земляков убежал за кулисы.

Лишь около полуночи Елена, наконец, сдала. Выждала тишину и, показав на горло, виновато, словно извиняясь, попросила:

— Не могу больше. Устала.

И тотчас же в зале раздался повелительный голос шкипера «Черноморки»:

— Шабаш! Надо ж и совесть иметь. — И громко добавил из темноты: — Спасибо, дочка!

Рыбаки заглушили его слова одобрительным гулом, аплодисментами. Елена благодарно кивала — за внимание, за ласку, за радушный прием. В глазах актрисы блестели слезы.

Закрылся занавес. Выходили возбужденно и шумно, выплескивая на улицу гомон, впечатления, восторг. Во дворах, что прилегали к зданию клуба, всполошились псы — залаяли, захрипели. Им сейчас же откликнулись чуть ли не все окраины Стожарска.

Выйдя из клуба, Колька столкнулся с Петром Лемехом. Тот был в грязной, замызганной майке, в штанах, перепачканных маслом.

— Люську не видел? — спросил он, тяжело дыша.

— Сейчас выйдет. Ты что, прямо с маяка?

— Ага… Только смену кончил. Бежал, чтобы не разминуться.

«Для важного разговора», — вспомнил Колька слова девушки. Он посмотрел на Петра, потом расстегнул рубаху, стащил с себя и протянул другу.

— Надень. А то вид у тебя…

Лемех заколебался, но, в конце концов, согласился:

— Ладно, давай. Вид у меня, действительно, керосиновый.

Домой возвращались гурьбой: Елена с Анной Сергеевной и учителем, шкипер со своей старухой, добрый десяток соседей-попутчиков. Говорили все о том же: о концерте. Благодарили Елену и Анну Сергеевну, расспрашивали молодую женщину о ленинградской жизни, об учебе, о знаменитых киноартистах, с которыми, по мнению рыбаков, Елена не могла не быть знакома.

Полураздетый Колька брел позади всех, не прислушиваясь к общему разговору. Он все еще находился под впечатлением голоса Елены. Удивленному Иволгину соврал, что нечаянно разорвал рубашку и отдал матери, чтобы захватила домой.

Толпа попутчиков постепенно редела. У каждого переулка кто-нибудь останавливался, желал спокойной ночи и, свернув за угол, исчезал в темноте. Колька все время держался в стороне. Когда подошли ко двору Городенко, он едва заставил себя приблизиться, чтобы попрощаться. Но Елена не обратила внимания на его вид: глаза ее смотрели куда-то в ночную степь, в далекие звезды, повисшие в черном небе. Она все еще, видимо, жила концертом, успехом, той радостью, которую доставила людям. И кто знает, какие мысли и желания роились в ней сейчас, какие замыслы возникали в сердце, о каких песнях мечтала она, вспоминая счастливые лица рыбаков. Это была уже не девчонка, замерзавшая в подворотне, а художник, творец, мечтатель, околдованный и плененный властью искусства. Может быть, впервые за многие месяцы Елена вновь обрела спою прежнюю силу, обрела во встрече с рыбаками, ибо сила ее была в таланте, а талант человека познается только среди людей.

— Спасибо, друзья, — горячо сказала она Иволгину и Кольке. — Спасибо за все!

Ей хотелось побыть одной — это видел и понимал Колька. Он и сам собирался уйти сейчас в степь, бродить там — и думать, думать, думать… О будущем, о Елене, обо всем на свете. Разве в нем не живет такая же сила, как и в Елене? Она даже пробуждается иногда в самые неожиданные для него минуты: в реве шторма, в туманные полночи,