Внуки - Вилли Бредель

костер из запрещенных книг; их облили бензином и подожгли. Стремительно взвились к небу языки пламени, и ученики захлопали в ладоши от удовольствия. Многим попросту нравилась игра огня, а иные радовались потому, что видели в книгах своих мучителей, отнимавших у них драгоценные часы, которые с большей пользой можно было употребить для игры в футбол.

Член союза гитлеровской молодежи Рудольф Форсман из седьмого «А» подошел с несколькими книгами в руках к огню и крикнул:

— «Капитал» Карла Маркса! Я бросаю эту подстрекательскую еврейскую книгу в огонь! Смерть ей!

Ученики захлопали и не унимались, пока директор Рохвиц и учителя, стоявшие впереди, не опустили руки.

— «Книгу песен» еврея Генриха Гейне — в костер. Смерть ей!

— «Манифест Коммунистической партии» — программа еврейских разрушителей мирового порядка. Пусть сгинет в огне!

Новый взрыв аплодисментов. Рохвиц обратился к стоявшему позади него учителю Лопперту:

— Великолепно комментируется!

— «Статьи и речи» — книга Эрнста Тельмана, вождя немецких коммунистов! Смерть ей!

После каждой брошенной в огонь книги и возгласа пятнадцатилетнего шарфюрера: «Смерть ей!» — следовали бурные аплодисменты. Весь этот спектакль отчаянно забавлял мальчиков и девочек, собранных на школьном дворе. Ну, можно ли это сравнить с постылыми уроками в классе! Альфонс Гутер из шестого «А», который все время выкрикивал: «Никакой пощады! Чем меньше книг, тем лучше!» — был героем дня, и слова его каждый раз встречались веселым смехом.

Ровно в двенадцать все учащиеся со своими педагогами собрались в гимнастическом зале на торжественный доклад. Над ораторской трибуной, покрытой флагом со свастикой, на красном транспаранте было выведено большими буквами: «Сильная воля рождает подвиг».

В обширном зале учащиеся выстроились в каре по классам. Учителя походили на офицеров. Впереди стояли младшие школьники и школьницы, позади — старшеклассники.

— Внимание!.. Сми-ир-р-но!.. — скомандовал учитель гимнастики Лопперт.

Ученики и учителя подтянулись. Рохвиц поднялся на трибуну.

— Вольно!

По гимнастическому залу прокатился шорох.

Рохвиц начал свою речь.

Точно пастор, он предпослал своему выступлению изречение, но не из Библии, а из «Заратустры» Ницше. Он продекламировал:

— «О братья, я посвящаю вас в ряды новой знати и указываю вам путь: станьте свидетелями, и производителями, и сеятелями будущего».

Затем, следуя примеру своего фюрера, Рохвиц напомнил аудитории о прошлом, полном позора, партийных распрей, национального бессилия. Школы Веймарской республики с ее многочисленными политическими партиями он назвал питомниками фальши и лжи, слабохарактерности и глупости.

— Это был дух Иуды, дух иудеев, — воскликнул он с пафосом, — стремившихся надеть на наш любимый германский народ смирительную рубашку, чтобы на веки вечные поработить его, сделать беззащитным объектом эксплуатации и подчинить господству мамоны. Это был дух большевизма, который утверждает, будто хочет освободить человечество от мамоны, на деле же именно этому идолу приносит его в жертву, ибо большевизм тоже иудейского происхождения и на иудеях держится.

Далее Рохвиц сказал, что среди немецкого народа есть еще ослепленные люди, которые с недоверием относятся к фюреру, потому что до сих пор не освободились от обаяния завлекательных, но дьявольски лживых фраз иудейско-большевистского языческого учения. Сжигание книг он назвал символическим актом очищения и воскликнул:

— Да сгинет все фальшивое, дабы расцвело все истинное!

Затем последовал придуманный им «гвоздь» сегодняшнего выступления, на эффект которого он особенно рассчитывал. Рохвиц напомнил о том, что отцы и матери некоторых учеников тоже арестованы как враги нового государства. Однако, уверял он, их сыновья и дочери не должны страдать за своих провинившихся отцов и матерей, при том условии, разумеется, что дети будут честно стараться стать лучшими людьми, чем их родители, и будут верой и правдой служить Адольфу Гитлеру.

— Эрвин Кралер, где твой отец?

Фрейлейн Гильберт зашептала на ухо одному из своих маленьких питомцев, уговаривая его ответить. Но мальчик отчаянно замотал головой, и на глазах у него выступили слезы.

Директор потребовал:

— Кто даже ответить не может от стыда, за того пусть скажет классный наставник. Эрвин Кралер!

Классная наставница Гильберт ответила:

— В каторжной тюрьме!

— Мартин Брезе!

Звонкий ребячий голос крикнул:

— В концлагере!

— Гольдина Меербах!

Послышалось всхлипывание, затем раздался голос классного наставника Бельмана:

— В тюрьме!

— Фриц Экехарт!

— В концлагере Фульсбютель.

— Артур Келер!

Классный наставник Мельцер ответил:

— В концлагере.

— Марианна Ледер, где твоя мать?

Девочка и классный наставник одновременно выкрикнули:

— В концлагере.

— Виктор Брентен, где твой отец?

Наставник Цимер ответил:

— В концлагере!

— Нет! Его уже нет на свете!

По рядам учеников пронесся беспокойный шорох. Многие повернулись к третьему «Б», откуда был дан ответ.

Наставник Цимер, бледный как смерть, испуганно уставился на директора. Тот вскинул глаза, возмущенный прокатившейся по залу волной тревоги, и продолжал:

— Эдгар Пренгер!

Ответа не последовало.

Ученики и учителя молчали. Зловещей была эта тишина. Казалось, не слышно дыхания, хотя в зале стояло несколько сотен учащихся.

— Эдгар Пренгер! — прозвучало снова резко, словно команда.

— В концлагере! — В голосе отвечавшего учителя явно слышалась досада.

Рохвиц понял, что эффект его затеи оказался совсем не тот, на который он рассчитывал. В его списке значилось еще несколько имен. Но он опустил их, сказал в заключение несколько слов о человеческих заблуждениях, здоровом ядре, честной самопроверке и о победоносной правде.

— Внимание!.. Сми-ирр-но!

Рохвиц сошел с трибуны; к всеобщему изумлению, он быстро зашагал между рядами учеников, построенных в каре, и, не оборачиваясь, выскочил из зала.

— Вольно!

Учащиеся и учителя растерянно переглядывались. По рядам пробежали хихиканье, шепоток, смех.

Учитель гимнастики Лопперт спас положение. Он скомандовал:

— Внимание!.. Сми-и-ррно! Классами разойдись! Седьмой «А» выходит первым. Вперед, марш, марш!

Подобно роте солдат, старшеклассники, печатая шаг, первыми вышли из зала.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

I

Часы могут тянуться вечность, а дни мелькать, как минуты. Первый день в кромешной тьме был не самый тяжелый; двадцатый — почти что сносен, но дни между первым и двадцатым, особенно третий, четвертый, пятый, были нестерпимыми. Не раз Вальтер терял власть над собой. Он бился головой о глухие, темные, холодные стены, он готов был в исступлении броситься на первого попавшегося эсэсовца и голыми руками вцепиться ему в горло. Целыми сутками никто не входил к нему, не спускался в подземелье, пожалуй, даже не заглядывал в эту часть здания. Никто не объявил ему, что, помимо заключения в карцер, его лишат еще и еды, заставят три дня голодать. И он решил, что либо о нем забыли, либо его хотят обречь на голодную смерть.

На четвертый день утром эсэсовский вахмистр отпер камеру, и кальфактор подал Вальтеру кружку цикориевой бурды и ломоть хлеба. На вопрос Вальтера эсэсовец издевательски ответил:

— Забыли? Мы ни о ком не забываем! Все идет как полагается! Мы ведь