Альберт Зарипов - Партай-геноссе

— А мы этот РДВ надули! — торжественно объявил Шпетный. — Сначала думали-думали… Ведь сразу же видно, что рюкзак пустой. А затем мы его надули и пробку вставили понадёжнее.

А уже внизу… Когда мы несколько часов шли вдоль горного ручья. Из которого воду черпали буквально через каждые десять метров. И никак не могли напиться! Так и шли… С раздувшимися животами…

Тогда-то Артуру предложили наполнить РДВ водой из ручья. Чтобы строгие сержанты не заметили нашего «преступления». Ведь за него могли наказать не только самого водоноса, но и всю нашу первую роту. Заставив её пробежать километров эдак с десять. Тогда как мы могли пройтись этим же маршрутом в спокойном пешем темпе. Ведь у многих уже образовались кровавые мозоли и волдыри на стоптанных ногах…

— А этому Артуру так понравилось ходить с надутым РДВ, что он отказался от воды! Говорит, что будет — то и будет! Так и проходил весь остаток выхода. И сержанты ничего не заметили. Как он с надутым РДВ с хребта спустился, как вдоль ручья шёл спортивным шагом, как вдоль канала…

Тут я не выдержал и перебил Шпетного:

— О-о… Этот канал! Мы тогда километров десять точно пробежали. Я тогда чуть было не «сдох»! До того тяжко было! Вода рядом течёт, а напиться нельзя.

Да… Этот Чирчикский канал мы тогда запомнили надолго. Если не на всю жизнь. Ведь мы уже прошли-протопали не один десяток километров по горным кручам и отвесным скалам, ледникам и затяжным спускам. И на исходе третьих суток нас ещё заставили пробежать добрых десять километров. Причём в самый полуденный зной. С тяжёлым вещмешком за спиной, с автоматом и подсумком с четырьмя магазинами, противогазом и сапёрной лопаткой, свёрнутым комплектом химзащиты и котелком на поясе.

И таких выходов у нас за всё время пребывания в учебном полку набралось то ли четыре, то ли пять. А еженедельные путешествия на войсковое стрельбище! Их уже не перечесть. Когда мы два раза в неделю выдвигались пешей ротной колонной не просто пройтись пострелять. За забором учебного полка мы заполняли щебёнкой свои вещмешки, потом взваливали их на свои неокрепшие плечи и с таким грузом топали пешкодралом целых тринадцать километров. И занятия на полигоне проходили всё с теми же вещмешками. Их разрешалось снять только на время обеда, горячего и скоротечного. А потом мешки опять давили на наши плечи. И обратные тринадцать километров мы проделывали с этим грузом щебёнки. Она высыпалась нами только у торца казармы первой роты. Здесь командир роты собирался сделать ровненькую площадку для укладки парашютов. И это ему почти удалось. За свои полгода мучений мы засыпали эту территорию хорошим слоем строительного щебня мелкой и средней фракций. А вот асфальтировать эту площадку предстояло уже другим. Нашим товарищам помладше…

Самым интересным было то, что почти все мы переносили эти мучения с чётким пониманием их необходимости. И даже важной значимости для нас самих. Ведь всех нас гоняли с тяжеленными физическими нагрузками вовсе не для того, чтобы изверги-сержанты полностью удовлетворили свои садистские наклонности. И моральные испытания выпали на нашу долю совсем не зря. Эти долгие шесть месяцев нас готовили к одному — к отправке в Демократическую Республику Афганистан. Где нам предстояло пополнить ряды разведподразделений специального назначения.

«А это, скажу я вам… Это вам не мороженое по кафешкам трескать! Да в компании симпатичненьких девчоночек…»

И мы это сделали! Встали в один ряд со старыми разведчиками-спецназовцами. Которые здесь уже многого насмотрелись и нанюхались. И горелого человеческого мяса, и приторного «аромата» своего собственного пота, и сладковатого запаха афганского гашиша, и бегающих глазок тыловых начальничков, и еле уловимого запаха людской крови… Да и отвратительной вони военной трусости… Война есть война…

Хоть нам и было страшно тяжело, но мы всё-таки прожили эти пять месяцев. За это время я успел побывать уже на шести боевых выходах. А облётов — в несколько раз больше…

А теперь вообще наступала новая эпоха нашей солдатской жизни. Уезжали домой наши старшие товарищи… То есть наши дембеля. Ещё немного и от их присутствия в первой роте останутся только воспоминания и выцветшие фотографии на стендах наглядной агитации.

«Эх!.. Побыстрей бы!..»

Глава 8

ФОТОГРАФИИ И ПРОСТО ПАМЯТЬ О ПУСТЫНЕ

Боевой наш фотоаппарат имел очень громкое название «Вилия-авто». И в нём был заложен очень глубокий информационно-познавательный смысл. Слово «Вилия» означало то, что это чудо советского фотоаппаратостроения выпущено где-то в Прибалтике. А незамысловатая приставка «АВТО» ненавязчиво информировала счастливого обладателя о том, что практически весь процесс заснятия на плёнку пройдёт в автоматическом режиме. Ну… Как в нашем мирном космосе, где почти всё происходит по заранее введённой программе и в последующем штатном режиме.

Точно так же дела обстояли и с недорогим фотоаппаратом «Вилия-авто». Надо было только лишь снять крышку с объектива. Ну, и выставить вручную расстояние до объекта съёмки, определённое на глазок фотолюбителя. А также не забыть переместить специальный рычажок на пустое или тёмненькое облачко, заштрихованное солнышко или же ясное светило. Вот только после этих простейших операций и следует перемотать плёнку на один кадр, сказать волшебное слово «Внимание!» и нажать на спуск. А уж всё остальное сама по себе выполнит советская автоматика: уменьшит натурально-большое изображение объекта до самого минимума, затем так же быстренько пропустит полученную картинку в самые недра «Вилии», после чего одним выверенным движением и с предельной точностью нанесёт удачно пойманный ракурс на прямоугольный отрезок негативной плёнки. И всё!

А вот остально-ое… Остальное должен доделать сам фотолюбитель. Ведь автоматика свою работу выполнила целиком и полностью. Теперь пришёл черёд попыхтеть человеку разумному. То есть искать следующую фотожертву, выставлять уже другое освещение, высчитывать метры до цели, перематывать плёнку на один кадр, говорить заветное слово про вылетающую птичку и наконец-то таки нажать на спуск. А остальное опять довершит советская фотоавтоматика… И такой круговорот, то есть полный цикл повторяется до тех пор, пока не закончатся все тридцать шесть кадров… Затем отснятая фотоплёнка опять-таки вручную перематывается в обратную сторону, то есть в свою родную кассету. На освободившееся место вставляется новая… И «Вилия-авто» вновь готова радовать людей своей простотой в эксплуатации… То есть почти полной автоматизированностью.

И всё же мне пришлось долго ломать свою вроде бы разумную голову над тем, как же именно следует выставить освещение. Ведь стоял сплошной белый день, да и вокруг была пустыня. А значит песок отражает солнечные лучи… Следовательно фотография может получиться или слегка, или чересчур уж засвеченной…

— Да чего ты возишься? — выговаривал мне Володя Агапеев. — Поставь на самое яркое освещение и всё.

Но я не спешил. Ведь советская автоматика гарантированно нанесёт на плёнку только самый удачно пойманный ракурс. К которому будут приложены правильно выставленное освещение, точно определённое расстояние, ну и непосредственно сама цель в фотоприцеле. И у меня не было никакого права на ошибку. Пустыня мне этого не простит. И, следовательно, ценный кадр будет ею испорчен. А возвращаться сюда для повторной фотосъёмки как-то не хотелось.

— Ладно! — вздохнул я. — Поставлю-ка на пляжную съёмку.

Это означало, что заводские мастера заложили в данном делении самые освещённые условия. Когда ярко светит солнце, а песчаный пляж и морские волны непременно отразят дополнительную порцию небесного света. Мои вполне законные сомнения вызывало лишь то, что ясный день в Прибалтике очень уж отличается от светлого времени суток в далёкой пустыне Регистан. Однако других, то есть более освещённых условий, на фотоаппарате не имелось, а потому приходилось довольствоваться тем что и было заложено в эту «Вилию-авто».

— Ну-у!.. Долго ещё?

Изнывающий от нетерпения Володя Агапеев уже устал. Ведь он не просто так мне позировал. Бадодя уже минут десять-пятнадцать держал в своих сильных и вытянутых руках автомат Калашникова. И не просто какой-то там АКМ с деревянным прикладом вёсельного типа. Помимо полностью снаряжённого магазина на автомате красовался ночной прицел НСПУ. Также к АКМу был прикреплён подствольный гранатомётик ГП-25, из страшненького жерла которого так грозно торчала ВОГовская гранатка. Ну, и полную картину советской военной угрозы довершал массивный глушитель ПБС, надёжно накрученный на автоматный ствол.

— Ну-у! — чуть ли не взвыл «советский солдат — спаситель мира и угроза НАТО».

— Да всё! — воскликнул я. — Готовься! Внимание!..