Елена Ржевская - Особое задание. Повесть о разведчиках

— Эй, парень!

Бутин оглянулся.

Путаясь в полах длинного тулупа, спешил к не­му старик-колхозник, обрадовался Бутину как старому знакомому. Он хлопнул большими рука­вицами одна о другую и, сняв их, поздоровался.

—    Жив? — спросил он, указывая на забинто­ванную руку Бутина.

—    А что же мне сделается?

Бутину кажется — он в первый раз видит ста­рика. Да так ли? Не всех же, с кем приходи­лось спать под одной крышей, есть из одного котелка, сумел запомнить он.

—    Закурим? — предложил он старику, протягивая здоровой рукой кисет.

Пока старик крутил ему цыгарку, Бутин рас­спрашивал его:

—    Ну, а ты-то как? Председателем работаешь или бригадиром?

Старик лизнул языком бумагу — цыгарка го­това, подал Бутину и принялся крутить себе.

—    Пока еще бригадиром. — Он показал рукой вдоль улицы. — Гляди, какой обоз привели в па- мощь освобождённым жителям.

Скрипнули полозья, это передняя лошадь мед­ленно перетянула сани, а за ней всё пришло в движение, заскрипело.

—    Э-эй! — крикнул старик и заспешил к са­ням.

На площади было многолюдно. Сюда стека­лись жители города, партизаны, люди, освобож­дённые из фашистского лагеря.

На маленькую трибуну, увитую кумачёвыми полотнищами, поднялись двое — секретарь горкома Конюхов и с ним председатель горсовета, пять дней назад вошедший в город с партизан­ским отрядом.

Бутин прошёл мимо однорукого завгороно. Красивое лицо его озабоченно, наверное, заду­мался о школе: вчера только открыли первую, а может быть, просто соображает, что скажет сейчас народу.

На краю города у свежей братской могилы Бу­тин остановился. Здесь похоронены жертвы фа­шистской оккупации. Среди них Хасымкули и неизвестный пленный, их повесили фашисты за попытку бежать из лагеря. Бутин постоял у мо­гилы. По другую сторону Ржева, на Речной улице, остался маленький холмик, там лежит капитан Дубяга.

Бутин оглянулся на город, покалеченный, ис­страдавшийся. «На обратном пути придём отстра­ивать город», — убеждённо подумал Бутин. Там, где остались могилы товарищей, поднимется но­вый город — памятником их прекрасной жизни.

Солнце садилось. Впереди расстилалась дорога. На перекрёстке стояла девушка-регулировщица с флажком.

Бутин закричал ей издали:

—   Что пост свой вперёд не переносишь? По­спеши, красавица, войска далеко ушли. Не до­гонишь!

Она засмеялась и поправила ремень винтовки. Он уставился на её ноги в обмотках и толстых больших ботинках.

—    Чего глаза разинул? — крикнула она ему.

Он смолчал, а когда поравнялся с ней, сказал тихо:

—   Стоит, стоит, бедняжечка, как рекрут на часах.

—       Проваливай! — ответила она, взмахнула флажочком перед выскочившим из-за поворота «вездеходом» и взяла под козырёк.

Бутин во-время отскочил от машины на обо­чину дороги и крикнул регулировщице на про­щанье:

—     Ловко у тебя получается. С войны пойду — поучусь.

У дороги стоял уцелевший дом. Бутин зашёл, попросил напиться. Молодая хозяйка подала ему воды в кружке и спросила про дела на фронте. Он присел, сдвинув поудобней винтовку, пил медленными глотками и рассказывал всё по по­рядку. Подперев кулаками лицо, она внима­тельно слушала его и вдруг прервала:

—    Скажи, а что фашисты не придут, а?

Он решительно покачал головой.

—    Однако же страху вы от них набрались.

Он поднялся и простился было, но хозяйка по­ставила на стол чугунок с картошкой, пригласила его присесть.

—     Сам-то дальний? — спросила она. — А слу­жишь где?

—    Как где? — спросил Бутин.

—     На передовой? — голос у хозяйки суровый, а лицо белое, и взгляд карих глаз мягкий, доб­рый.

—      Где придётся, — отвечал Бутик. Он улыб­нулся. — Где придётся, — повторил он, — когда километров за десять, а то и дальше от линии фронта в своём тылу находишься, а надо — так вперёд уйдёшь. Впереди всех.

— Это как, впереди всех?

—     А так вот, — и думая о том, как сам ухо­дил в разведку, как уходили с заданием через линию фронта его товарищи, он сказал припод­нято: — впереди всего фронта.

Было в его словах что-то непонятное и значи­тельное и хотелось верить ему.

—    Кто же ты?

—    Кто я? Кто? — он разволновался от до­сады, что не мог, не имел права объяснить ей, похвастать.— Вот что, — сказал он, махнув здо­ровой рукой, — был у меня друг, капитан Ду­бяга. Так вот его женщины никогда попусту не расспрашивали, как увидят его, так и обомлеют, языком забывают чесать.

—    Видать, дружок твой красивей тебя бу­дет,— лукаво прищурилась она и засмеялась от души, громко и не обидно.

Она вышла на крыльцо проводить его.

—    Дорога теперь стала, — сокрушённо ска­зала она, глядя на буксующие невдалеке машины.

—    Стала, это верно, — подтвердил Бутин.

—    Не пройти, не проехать. Теперь пока весь снег сойдёт, да пока подсохнет, много времени понадобится. А вам ведь еду подвозить надо.

—    Надо. Без табаку туго.

Мимо по дороге вели раненых лошадей в ве­теринарный батальон. Большие артиллерийские лошади одичали с голоду. Перед канавой они ос­танавливались, пятились назад, не решаясь пере­ступить.

—   До лета не дотянут,— глядя на них, ска­зала женщина, — а овса нет. Резали бы их да армию кормили. Если поварить дольше, не жёстко.

—    Нельзя,—объяснил Бутин, — строжайший приказ беречь их до последнего — для вас ведь бережём.

Он пошел, высокий, больная рука на пере­вязи.

_ Вот и ты пострадал, а пешком идёшь, — сказала она ему вслед и покачала головой.

—    Ничего, не печалься, — крикнул ей Бутин и здоровой рукой помахал на прощанье,— от пешки нет замешки.

Он шёл дальше к фронту. Завтра к утру Бу­тин придёт в свою часть, доложит подполков­нику Яру ни ну: «Прибыл из санбата...»

* * *

Тихо в лесу на ночном привале, только окрик часового, только хруст ветки, обломившейся под напором ветра, да громкое чавканье сапога в топкой лесной чаще.

Не попрощавшись ни с кем, незаметно ушла Никитична. Старым, изведанным путём через рвы и окопы, через проволочное заграждение пробирается она на запад в районный центр к руководителю подпольной группы.

Где-нибудь на той стороне фронта её задержит гитлеровец, обыщет и, не найдя ничего подозри­тельного, швырнёт ей обратно мешок с сухарями и грязные, долго служившие карты. И пока она будет прятать карты в обвисший чулок, фашист разглядев её, поспешно надвинет пониже на лоб ей ветхий шерстяной платок, отбежит назад и щёлкнет аппаратом, В письме своей родне «мит Грус унд Кус фон вайтен Остен» [2] он пошлёт фотографию Никитичны, на которой из-под платка внимательно и враждебно будут смотреть её маленькие глазки, и подпишет под снимком: «Руссише Типе».

Еще зарево обжигает родное небо, но путь Никитичны стал короче — Красная Армия под­ходит к её родным местам.

А в урочный час по приказу подполковника Ярунина разведчики седлают коней. Фашистские диверсанты высадятся в лесу севернее Чертелина, и отряд разведчиков уходит в засаду.

Коротки стали ночи. Спят полки перед боем, на рассвете снова наступление.

Накинув на плечи шинель, подполковник Яру­нин обходит расположение штаба.

Разведчики в войсках и в стане врага бесщадно, кропотливо и незаметно творят своё дело, они обезвредят врага, обезопасят продвижение частей.

Высоко в небе гудит самолёт противника. Ча­совой кричит, надрываясь:

— Палатка младшего лейтенанта Белоухова! Окошко неплотно прикрыто! Эй, кто там, дема­скируете!

Подполковник раздвигает дверцы, согнувшись заходит в палатку. На топчане, укрытая одеялом и шинелью, спит помощница Белоухова — Люба. Белоухов в наушниках сидит на ящике из-под патронов возле большого аппарата,

—         Приём. Прием, — устало твердит он, не за­мечая вошедшего подполковника.