Манная каша на троих - Лина Городецкая

строке на второй странице и с пафосом читал: «Оформление художника Любови Орловецкой». Люба и Володя смеялись. Когда Володя уснул, Алеша сказал: «Володьке нужна сестра, зря парень растет один».– «Ценно не количество, а качество»,– отшутилась тогда Люба. «А нам все ценно»,– ответил Алеша и, подняв ее вместе со стулом, отнес в спальню…

Теперь кто-то медленно просыпается в ней, может быть Володькина сестра, а может брат.

Мазь бабы Дуси успокоила боль, и Володя согрелся. Глаза его стали бархатными, он еще теснее прижался к ней и сказал:

–Я буду спать.

Это означало просьбу: «Мама, спой мне свою колыбельную». Люба негромко, чтобы не резать голосом тишину, запела:

Спи, мой мальчик, спи, мой сладкий,

Спи спокойным сном,

Завтра ждут тебя лошадки,

Фея, добрый гном.

Я с тобою, твоя мама,

Вместе нам вставать,

Утром нас разбудит солнце

Лучиком в кровать.

Эту нехитрую самоделку она наскоро сочинила, когда Володе было три года, а он полюбил ее больше всех колыбельных.

Володя спал. «Я должна защитить его от беды,– решила Люба, укладываясь рядом с ним,– завтра надо бежать к бабе Дусе. Здесь страшно оставаться».

Октябрьский дождь за окном обрывал веревки с бельем. Уличный фонарь, промигав несколько раз, погас…

Назавтра у Володи поднялась температура. Он жалобно смотрел на Любу:

– У меня все болит, мама. А когда это пройдет?

– Очень скоро, сынок,– успокаивала его она.– Дождик пройдет, и ты поправишься.

Подводу она не достала, да и дороги размыло. Идти пешком было невозможно, они бы никуда не добрались.

Через неделю были развешаны приказы о сборе всех евреев. Дожди неожиданно прекратились, и у Володи упала температура. «Он не еврей, мой мальчик,– твердила себе Люба,– и я не пойду с ним никуда». У Алеши русый чуб и вздернутый нос, и Володя похож на него, только глаза у сына Любины.

На следующий день в дверь вежливо постучал шепелявый сосед:

– Товарищ Шустерман, там уже всех вас собирают.

По лестнице поднимались два рыжих полицая. Это был вверенный им район. Володю Люба завернула в крестьянский платок и завязала его сзади. Сын стоял смешной и неуклюжий и все выяснял у нее, едут ли они встретиться с папой. Когда они уходили, он сказал:

– Мама, ты забыла главную свою книгу.

Так, с «Дон Кихотом» под платком, он и спустился.

Их собрали в небольшом яре, за городской чертой. Зимой они с Алешей обычно ходили туда на лыжах, а весной собирали там ландыши. Володя все еще глазами искал папу.

– Подойди ко мне,– сказала ему Люба,– обними меня и закрой глаза. Я спою тебе твою колыбельную.

– Мы сейчас будем спать?! – удивленно и испуганно спросил Володя.

– Обними меня и закрой глаза,– повторила Люба, потому что больше ничего не могла говорить

Их выстроили в третью очередь надо рвом.

Володя, ничего не понимая, прижался к ней, а она, стараясь заглушить Крик всех Криков, запела ему:

Спи, мой мальчик, спи, мой сладкий,

Спи спокойным сном…

Володя открыл глаза и улыбнулся ей, и это было последнее, что она видела…

* * *

– Мама, ты очень кричала, что случилось? – Вовка забрался к ней в постель и тряс ее.– Не кричи так, мама, а то я испугался.

Люба села на кровати. Сын пристально посмотрел на нее:

– Наверное, у тебя температура. Тебе нужен акамол. Придет папа и наругает тебя за то, что ты не приняла лекарство.

Она молча сидела на кровати и не мигая смотрела на Вовку.

– Ты плохо лечишься,– сказал он словами отца.– А нам нужна здоровая мама.

Люба все еще молчала в оцепенении. Тогда мальчик испугался всерьез:

– Если тебе так сильно плохо, то я позвоню папе на работу

– Нет, не надо, – успокоила его она,– просто мне приснился страшный сон.

– А-а-а,– разочарованно протянул Вовка,– и всего-то… Мне тоже однажды страшный сон снился, когда ты на ночь рассказала сказку про Кощея Бессмертного. Но я его нисколечко не испугался и победил. А ты, наверное, тоже что-то страшное читала.

Мама взъерошила Вовкин белобрысый чуб. Он только и ждал этого и уткнулся, как теленок, в ее бок.

– Марш от меня,– попыталась прогнать его Люба,– я простуженная!

Но Вовка смеялся и цеплялся за спинку кровати:

– А я очень даже хочу простудиться и не пойти в школу. Мне там не нравится.

Он все-таки забрался на кровать и устроился на уголке маминой подушки. Люба поинтересовалась:

– А почему тебе не нравится в школе? Раньше ты ничего не говорил.

– Потому что они меня называют Зеэвом, а мне это не нравится.

– А какое имя тебе нравится?

– Мне нравится,– с готовностью начал дурачиться Вовка,– мне нравится «солнце мое ясное» и «зайчик мой беленький». Так ты меня называла, когда я был маленький, а учительница так не называет.

Люба рассмеялась. Пока она спала, на улице прошел дождь, и заблудившиеся капельки неспешно спускались по оконному стеклу. Октябрьский дождь, настоянный на запахах позднего лета и пустынном зное хамсина [3].

– А папа придет и скажет, что мы зря помыли окна,– теперь никто этого не увидит.

– Вы двое грязнуль.

– Нет. Мы просто рационализаторы! – гордо ответил Вовка, вспомнив, как отец говорил, что мыть окна перед дождями не рационально.

Он устроился поперек кровати у Любы в ногах и явно хотел пощекотать ее. Люба видела это по глазам.

– Брысь! – предупредила она.

– Нет, мамочка, нет,– испугался Вовка,– я ничего такого не думал! И не выгоняй меня!

Он опять уткнулся в нее и замурлыкал на иврите какую-то детсадовскую песенку.

– Мама, а кто такой «гой»? – спросил он.

Люба от неожиданности приподнялась:

– А где ты слышал такое слово, сынок?

– Так Шарон меня называет.

– А кто это Шарон?

– Это такой мальчик в нашем классе. Он говорит, что я – гой, а гой – это не еврей. Разве это правильно, мама?

– Нет, сынок, это неправильно.

– Я так и думал,– продолжал размышлять Вовка.– Если бы я был гой, то я был бы араб, а так я просто мальчик.

– Ты просто мальчик,– согласилась Люба,– мой сын, и не слушай никакого Шарона.

– Нет, я его побью, если он мне опять так скажет.

Ничего более педагогичного, чем «драться нельзя», Люба не придумала. Придет Алеша, решила она, и они вместе попытаются объяснить Вовке то, что им самим давно кажется понятным и решенным.

А Вовка прислушивался