Степан Злобин - Пропавшие без вести

Бой во мраке вспыхнул внезапно у самого лагеря.

«Перехитрили фашистов! Туда отвлекли куда-то, а сюда и ударили!» — разгадывал Баграмов партизанский маневр. Он задрожал от волнения. У него пересох рот. Шумно рвалось дыхание, как окаянное, с болью стучало сердце, мешая слышать доносившиеся сквозь выстрелы крики.

«Может быть, они зовут нас!» — мелькнуло в уме.

За лагерем шла перестрелка, пули свистели вдоль зданий с той и другой стороны. Баграмов нетерпеливо высунулся из окна, вглядываясь в непроницаемый мрак. Кто-то оттаскивал его за подол гимнастерки.

— Куда ты?! Убьют!

Теперь мимо лагеря по шоссе шла молчаливая перебежка бросками. Перебегавшие падали на дорогу или рядом в канаву, стреляли из автоматов и снова перебегали. «Кто? Немцы или свои? Хоть бы слово команды услышать!»

— Володя! — хрипло позвал Баграмов.

— Товарищи! Братцы! За лагерь дерутся! Все на выход! — выкрикнул в этот миг капитан в коридоре. — За мной, вниз!

— На волю, товарищи! — узнал затем Емельян голос Саши, дрогнувший от волнения.

— Выходить на лестницу молча! — внятно для всех приказал капитан у выхода.

Справа от лазарета, метрах в трехстах, с десяток голосов явственно закричали «ура», раз за разом ударили четыре разрыва гранат, брызнув огненными снопами, истерически затрещали пистолетные и автоматные выстрелы, доносились выкрики немецкой команды.

Баграмов протиснулся в дверь в тяжело дышавшей толпе. Рядом с ним на лестничной площадке оказался Саша. Он возбужденно схватил Емельяна за локоть. По другую сторону был Волжак.

Плотной массой они теснились по лестнице, слыша и здесь непрерывный шум боя — взрывы, стук пулеметов… Вооруженные дубинками и ножами, они шли против автоматчиков, против гранат, мин, винтовок.

— Стой! — первым сбежав с лестницы, энергично, без всякого заикания приказал капитан. — Всем стоять. Высылаем разведку.

— Я пойду! — в нетерпении вызвался Саша.

— Пойдем я, Рогинский и доктор Яша, — ответил капитан. — Никому без приказа не выходить. Емельян Иваныч и Саша, вы поведете людей к воротам по моей команде: «Вперед!» Хирургия выйдет за нами.

— Держи, — сказал Саша, передавая что-то капитану.

Емельян разглядел, что это был откуда-то взявшийся наган.

Володя, Юзик и молодой врач Яша Мочалин выскользнули во двор.

На лестнице и на нижней площадке вся толпа замерла в ожидании, напряженно вслушиваясь в треск перестрелки. Из второго и первого этажей пленные тоже начали выходить на лестницу. С новыми взрывами гранат — одной, другой, третьей — донеслись какие-то более отдаленные крики.

Баграмов выглянул за дверь, готовый к броску, ожидая команды Володи.

Мимо лагеря на бешеной скорости прокатили мотоциклисты, мелькнули тяжелые грузовики, близко остановились. Послышались у ворот лагеря командные выкрики немцев.

Разрывы гранат еще и еще раз сверкнули уже далеко за картофельным полем, возле деревни, не менее полукилометра от лагеря. Оттуда же застучал пулемет. Раздались минометные выстрелы и разрывы мин, которые падали за картофельным полем и дальше — уже за деревней… Пули ударили в здание лазарета. Зазвенело выбитое стекло. По асфальту совсем у двери брызнули осколки кирпичной стены. Емельян отшатнулся.

Приглушенная ругань и стон донеслись снаружи. В десятке шагов от дверей Емельян в сумерках разглядел человека.

— Володя! — негромко окликнул он.

— Он ранен. Мне одному не поднять! — откликнулся врач. — Партизаны отбиты, отходят, — глухо добавил он. — Слышите, налетело из города сколько солдат!..

Саша выскочил, пригибаясь, на помощь врачу.

«Опоздали!» — ударило как камнем по голове Баграмова.

— Товарищи, все назад, по местам! — как можно спокойнее скомандовал он.

— Не может быть!.. За мной! Все вперед! — истерически выкрикнул Балашов, порываясь за дверь.

Емельян изо всех своих сил оттолкнул его назад, к лестнице.

— По местам! — громче повторил Емельян. — Бегом по местам!

Сашка-шофер на руках с капитаном вбежал в дверь. За ним проскользнул Яша Мочалин.

Толпа уже поднималась по лестнице, топоча, молчаливо тискаясь в давке. Кто-то тащил и подталкивал вверх глухо рыдавшего Балашова.

— А где же Рогинский? — спросил Саша, остановившись посередине лестницы с Володею на руках.

— Тут я, тут, помогите… Под проволокой пришили, проклятые! — глухо отозвался Юзик, силясь из темноты выползти на ступеньки крыльца.

Волжак и Баграмов выскочили, подхватили его на руки. В ту же секунду луч прожектора с вышки стремительно проскользнул от ворот и ярким снопом осветил эту группу.

Затрещал пулемет. Пули ударились в камни у самых дверей.

— Немцы заметили! Эй, наверху, живей! — поторопил Емельян поднимавшихся.

С капитаном на спине Саша ловко взбежал по лестнице. Последними Емельян и Волжак втащили обвисшего Юзика.

Дверной крюк изнутри коридора едва успели накинуть на петлю, прежде чем немцы застучали в дверь первого этажа.

Вот раздались их удары и во втором этаже. Фашисты топочут по лестнице, уже слышны в отделении их голоса…

Они ворвались, угрожающе потрясая автоматами, дали несколько выстрелов в потолок. Посыпалась отбитая пулями штукатурка.

В отделении все «спали».

Дрожащий Коптев, едва натянув сапоги, рапортовал фельдфебелю-немцу о численности больных и медицинского персонала.

Немцы зажгли полный свет, бросились шарить во всех углах.

— Наган? — тихо спросил Емельян Сашу.

— Не найдут! — спокойно ответил тот.

Послышался дикий крик и удары плети.

Толкая в спину и в шею, дюжий ефрейтор гнал Балашова мимо дежурного столика, у которого уже, как обычно, находился Баграмов.

«Компас!» — в тот же миг догадался Баграмов.

— Das ist deins! Deins! Deins! Deins, verfluchtes Schwein![42] — ревел ефрейтор, колотя Балашова по голове рукоятью резиновой плети.

Баграмов встретился с Балашовым глазами, но тот лишь скользнул по нему страдальческий, невидящим взглядом.

Немцы рылись повсюду — в мешках и под койками, вытаскивая у пленных запретные вещи — ножи, бритвы, напильники.

Вдруг опять раздался надсадный, визгливый вопль из мертвецкой: солдат обнаружил там свернутую в короткий и толстый рулон карту, запрятанную в валенок…

Фельдфебель тыкал бумажным свертком в физиономию оробевшего Коптева. Тот тянулся по стойке «смирно» и без протеста принимал издевательство…

Набег фашистов на отделение был прерван внезапным сигналом воздушной тревоги.

— Alarm![43] — раздалась команда.

Свет снова повсюду погас. Присвечивая себе во мраке ручными фонариками, гитлеровцы заторопились в убежище.

«Эх, если бы партизаны нагрянули во время тревоги!..» — подумал с болью Баграмов.

Воспользовавшись бегством из лазарета немцев, санитары бросились мыть лестницу, замывать оставленные на ней кровавые следы Володи и Юзика.

Тяжелые раскаты взрывов авиабомб доносились, сливаясь с глухими ударами далекой грозы. Ночь завершилась ливнем…

Поутру Коптев доложил Тарасевичу, что санитары Углов и Рогинский ночью, нарушив правила и подойдя к окну, были смертельно ранены откуда-то залетевшими пулями. Коптев никогда не посмел бы кривить душой перед начальством, но ему самому доложили, что дело было именно так. Он же в тот час лежал с головой под подушкою и совсем не знал об отважной вылазке этой кучки безоружных людей. Кровь на асфальте у дверей лазарета была уже смыта дождем…

Немецкое начальство явилось в мертвецкую убедиться в гибели санитаров. Фельдфебель взглянул в бледное, со сжатыми губами лицо Юзика, брезгливо тронул тело капитана Володи носком сапога, процедил сквозь зубы: «Капут!» — и вышел, дав разрешение их схоронить.

Без всякого сговора, от мертвецкой до выхода на лестницу, по коридору, построились санитары, фельдшера и врачи, встали с коек больные. Все хотели в последний раз посмотреть в лица людей, погибших не на пленных нарах от голода и болезней, а при выполнении боевой задачи. И лишь глазами, стоя возле лазаретных окон, проводили друзья убитых до могилы, которую было видно с третьего этажа.

У ворот лагеря стоял усиленный наряд немцев.

— Емельян Иваныч, пока партизаны близко, рванем! — шепнул Саша, возвратившись с кладбища после похорон капитана и Юзика. — Вечером нынче через лазейку Рогинского…

— Пошли! — согласился Баграмов.

Но двадцать минут спустя, во время завтрака, в санитарское помещение распахнулась дверь, кто-то крикнул:

— Немцы на лестнице!

Фельдфебель с двумя солдатами и переводчиком, поднявшись на третий этаж, сразу вошел в санитарское помещение.

— Багра-мофф Ем-мельян!

Они рылись в его «постели», то есть в шинели и санитарской сумке, которая заменяла ему вещмешок и подушку. Отобрав у него карандаш, фельдфебель попробовал его на бумаге.