Степан Злобин - Пропавшие без вести

Прасковья Петровна его обняла.

— Постойте, какого в синей рубашке? Нас только двое было. Мой товарищ Сережка вперед пробежал, мимо нас, когда одеяло трясли, — возразил Анатолий.

— Ну, значит, и слава богу — твой цел, а немцы позади кого-то другого схапали…

Прасковья Петровна перекрестилась.

— Отдыхай, мой родной…

— А где Зоя? — спросил Бурнин.

— Она по ту сторону фронта. Бог знает где. Где ни будь, а все у своих, вместе с Васенькой… А я, видишь, завязла тут, дура старая! — Прасковья Петровна посмотрела на него и усмехнулась, — А ведь я тебя, Толя, с самой зимы поджидаю, когда ты работал тут, рядом… И припасик держу для тебя. Невелик, а припасик!

— Значит, вы меня тоже узнали? — спросил удивленный Бурнин.

Ведь она проходила тогда, зимой, мимо пленных, озабоченная, робкая, проходила не глядя, сутулясь, проскальзывала бочком…

— Как ты с тоской на окошко мое смотрел-то, ну как мне тебя не признать!.. Мой уж руки, садись ко столу, незадачливый зятенька!

Прасковья Петровна снова перекрестилась на образ, достала из шкафчика маленькую бутылочку и налила в стакан.

— Сперва ты согрейся, поешь, потом об другом потолкуем. Тебе ходить-то из дома покуда не надо, а я пойду вроде по щепки… Видала, куда твой в сером-то пиджачишке скочил. Пусть там и сидит, в разваленных домах. Я ему отнесу покушать, — заботливо говорила Петровна. Она сходила «по щепки» с кошелкой.

— Нашла твоего-то. И хлеба и сальца снесла. Велела там и сидеть. В закоулок никто не полезет. Вот только, может, с собаками по следу из лагеря, так я керосинцу там брызнула и у себя на крылечке тоже…

— Да, Петровна, какие собаки! Ливень-то все следы посмывал! — возразил Бурнин.

— И то ведь! Ну пусть сидит, пока мы дорогу толком узнаем. Мне, старухе, ведь выйти легче, а мужчин-то ловят, бумаги смотрят, чуть не так — и на месте стреляют. Боятся, что партизаны залезут в город! — таинственно шепнула она.

По городу шли облавы, проверка документов. Немцы искали бежавших пленников. Но Петровна не устрашилась, вечером привела к себе и Сергея…

Только тогда, когда все поутихло в городе, с неделю спустя, Прасковья Петровна их отпустила, снабдив на дорогу какими-то немецкими бумажками, но посоветовала однако же избегать проверок.

Бурнин и Сергей, отдохнувшие, подкормленные, вдохновленные волей, вышли из города. Старуха разузнала, как легче пройти в ближние села, минуя немецкие проверочные посты. Многие горожанки ходили в деревни менять одежду и обувь на пищу. Чтобы не встречаться с фашистскими постами, которые хищничали на дорогах, они изучили безопасные тропки. Да Бурнин и сам тут до войны не раз проводил тактические учения. Он помнил названия деревень, лесные широкие лога, даже иные болотные тропки, по которым случалось совершать обходный маневр в «боях» с условным противником…

В первую ночь Бурнин и Сергей сделали энергичный «бросок» в двадцать пять километров. Если забраться еще глубже в лес от дороги, то можно было бы так же стремительно двигаться днем, но они опасались сбиться с пути и устроились на день в лесном блиндаже невдалеке от дороги. Ох сколько тут было вырытых, устроенных и неиспользованных блиндажей, окопов, предмостных сооружений…

— По своей земле мы идем или нет?! — прорвалось вслух нетерпение Бурнина. — Неужто нам двигаться только ночью?! Вылезай, пошли дальше! Может, поблизости партизаны!

— Сейчас ведь не больше часов шести вечера, товарищ майор, — возразил Сергей. — До темна-то вон еще сколько!

— На то и лето! Не сутки же спать!

— Кабы оружие было, товарищ майор. А то ведь столкнемся — и нечем отбиться… Неужто в лагерь обратно?!

— Скажешь! В лагерь!.. Ладно, давай об оружии думать. Только не под землей. Не могу!

Они выбрались на поляну. Земляника уже краснела под каждым листком, под каждой травинкой.

— Я ее с молоко-ом люблю, — насыщаясь ягодой, мечтательно проурчал Сергей.

— А еще с чем, товарищ сержант?! — поддразнил Бурнин.

Лес дышал приютно и мирно. Вой невидимого фашистского самолета лишь изредка нарушал покой неба. Бурнин и Логинов лежали бок о бок в траве, слушая шум ветра в высоких лиственных кронах. Вот он совсем утих и доносится только откуда-то издалека, а вблизи и листок не дрогнет, слышно лишь щебетанье птиц. И вот опять начнет нарастать, накатываться, как морская волна, вдруг словно закипит где-то в стороне да как перекинется разом по ближним вершинам, шатая стволы стройных ясеней и высоких белых берез, — даже птицы примолкнут…

— Окаянная сила природа какая, а! — признался Бурнин. — Так, анафема, убаюкала — я даже про все позабыл, кроме неба, травы да деревьев…

— Баю-укает, точно, товарищ майор, — отозвался его спутник.

— А баюкаться нам нельзя. Пошли, друг! — И Бурнин решительно поднялся.

Как изумительно было чувство свободы! С каким наслаждением вдыхали они теплую испарину земли! А после вечерней зари с какой радостью ощущали свежесть росы на траве.

Вечером яркие дневные цветы закрывались, а ночные, бледные источали с такою щедростью ароматы! Влажное дыхание ночи бодрило. Однако как без оружия встретить врага!..

Изредка путь беглецов прорезал ярко вспыхнувший свет наглых автомобильных фар…

— Неужто же не боятся, гады! — удивленно ворчал Сергей. Но в тот же миг свет угасал. — Нет, все же боятся, товарищ майор. Страшится все-таки нас фашист, сволочь нахальная!..

Они углубились в леса, в сторону от людского жилища, рассчитывая, что тут скорее встретятся с партизанской разведкой и попадут в отряд, может быть даже в тот, налета которого ждали в лагере.

— Вот здорово будет, товарищ майор, если мы с партизанами в свой лагерь ворвемся освобождать народ!

Но они прошли уже около пятидесяти километров, затем семьдесят, сто, а партизаны им так и не встретились. Теперь они перестали мечтать о том, как явятся освободителями в бараки артиллерийского городка. Их влекло быстрее к линии фронта, на восток.

Запас продуктов, который сумела им дать Прасковья Петровна, кончался. Сезон был ягодный, щавелевый. Как-то им удалось поймать ежа и поджарить его на костре. Раз они камнем подбили грача, но измучились, прежде чем удалось его все же схватить и свернуть ему голову.

— Нет, на таком рационе после фашистской диеты нам долго не протянуть! Давай-ка все-таки к людям поближе! — решил Бурнин.

И на седьмой день к вечеру они наконец подошли в лесу к женщине, собиравшей ягоды. Одинокая, она сначала их испугалась, но потом пустила к себе ночевать. Они отоспались под крышей, в сухом тепле… Хозяйка их накормила, бесстрашно уговорила остаться еще на денек, отдохнуть. Починила для них одежду. А Бурнин починил ей обувь…

Когда, проведя еще целый день под ее неусыпной охраной, они к ночи вышли из дома, Бурнин заметил, что Сергей у колхозницы Насти, которая их приютила, украл из хозяйства топор.

— Воротись и сейчас же отдай, — потребовал Бурнин.

Сергей подчинился. Оставив майора в лесу, пошел обратно к деревне…

Женщина так и стояла в тоскливой задумчивости, облокотясь о плетень, там, где они с ней расстались.

— Настя! — тихо позвал Сергей.

— Сергуша! — выдохнула она, неожиданно охватив его шею руками. — Желанный! Вернулся? А я стою, думаю: неужто же ты ничего во мне не почуял, неужто уж так и уйдешь?!

Долго пришлось Бурнину, не двигаясь, ожидать Сергея. Он уже собрался было возвращаться на выручку другу, который, быть может, попал в беду, как рядом с собой услыхал осторожный оклик:

— Товарищ майор!

Сергей возвратился все-таки с топором.

— Так и не отдал топорика? — строго спросил Бурнин.

— Она мне сама на счастье дала, — ответил Сергей.

— Та-ак! Значит, сама дала?! — усмехнулся Бурнин.

— Ну ла-адно, товарищ майор! — смущенно буркнул Сергей. — Все-таки не совсем безоружны…

Ближние километры дороги Настя подробно им описала. Перед ними лежала речка; проселочная дорога вела через легкий деревянный мосток; его охраняли трое солдат, живших тут же в землянке. Брод лежал много правее. Но если переправляться бродом, то на обход потеряешь целую ночь.

— Пойдем поглядим, что ли, на мост? Может, так или этак проскочим, — предложил Анатолий.

Над лесом взошла молодая луна. Легкие облачка то прятали ее, то открывали.

У моста чернел часовой, матово отсвечивала на его голове стальная каска. Солдат стоял к ним спиной. С той стороны речки тянуло дымком от землянки, — должно быть, свободные от караула немцы готовили ужин.

— Лежите, товарищ майор, испытаю «Настино счастье», — шепнул Сергей.

— Как так — «лежите»?! Вместе навалимся. Куда ты один!

Они подползли змеиным, неслышным поползем; не дыша лежали у ног врага. Только шорох, только малейший треск — и часовой одним движением прошьет их обоих из автомата, с которого он не снимает руки… Вдруг Сергей, как пружина, беззвучно вскочил, в то же мгновение высоко вознеся зажатое в руках «Настино счастье». Тускло блеснув под месяцем, точным ударом рухнул топор под корень головы фашиста. Стальную каску кто его знает, как он пробил бы, — брякнет, скользнет… А тут лезвие врубилось с глухим хрустом, как в ствол молодой осины. Часовой свалился без звука.