Кабул – Донбасс - Виталий Леонидович Волков
Да, Сергеич согласился попытаться пробить проект. Протянув крепкую руку, он спросил все же, как это Володя дошел до мыслей о вирусах?
– Ты же восточник, каратист-журналист?
– Долго жил среди европейцев.
Так ответил, отговорился Логинов, хотя мог бы уточнить, что и Мирвайс сыграл в этом немалую роль. Сын изменился, и произошло это за какие-то недели. Он не стал дерзким, его оболочка осталась прежней, но под оболочкой, в нутре, произошло то, что отец назвал «окукливанием». Поначалу, заметив это, Логинов не придал значения – может быть, внутри так рождается бабочка любви к женщине, то есть из юноши, бережливого на эмоции, – мужчина, расчетливый в чувствах? Но нет, не то. Вторым диагнозом было предположение, что все-таки Россия оказалась не его родиной, скучает сын то ли по Франции, то ли по Афганистану… Скучает и скрывает от отца, чтобы не огорчить. Да, Мирвайс бережет отца. И все-таки – не то. Логинов обратил внимание, что сын и его девушка словно затыкают уши, когда заходит речь о войне. Однажды девушка проговорилась: ей стыдно, что вокруг есть люди, которые за войну. Логинов не сдержался, спросил, что же она тогда учится здесь, а не в Киеве. Мирвайс вступился за нее, сказал, что в их окружении таких нет, их изгоняют, а всем их студентам – стыдно. «За меня тоже стыдно?» На это Мирвайс не ответил, зато ответила девушка. Бойкая она на язык. «Вы не здесь жили, вы в романтизме, вам за Петрова и Боширова не отвечать». Вот как, еще и к ответу кого-то собралась призвать? Он не нашелся, что сказать, зато, заглянув в себя, задумался, отчего у него возникла уверенность, что сейчас не пробить ему Мирвайса логикой истории, резонами политики, ужасами бандеровщины? Что бы ни предъявил сыну, не услышит, только запрячется еще глубже от него. Раньше отцу Мирвайса не надо было ничем «пробивать» сына, к нему существовала широкая открытая дорога, вымощенная уважением. А теперь (он именно это осознал и почувствовал) – теперь что ни скажи, а упрешься в глухоту. В сознании Мирвайса кто-то установил щит. Логинов воспринял эту незадачу как задачу. Он взялся шерстить интернет, почитал западных авторов, вспомнил фразу девушки про Петрова и Боширова, и вдруг осенила его эврика, что щит – это воздействие вирусов, а, значит, их можно классифицировать и изучить, как изучают свои вирусы и одолевают их медики. И, главное, можно понять, на какие типы личностей какие вирусы легко садятся и как повышать иммунитет. Ему ведь казалось, что уж у кого-кого иммунитет к пропаганде стопроцентный, так это у Мирвайса… Дурное влияние узбекской красавицы? На всех студентов группы? Курса? Потока? Нет, это вирус, поразивший сообщество, в котором оказался сын. Так что проект, который Логинов предложил Сергеичу, – он не только общественный. Он – личный. Но этого он Сергеичу говорить не стал. Как и то, что он пока понятия не имеет, как браться за решение им же обозначенной задачи…
В тот вечер Володя приехал к Маше с букетом. Три чайных алых розы.
– С чего бы? – поинтересовалась маленькая прелестница, приняв цветы на пороге. Укололась, не подала вида и пригласила гостя в дом.
– Я, похоже, или, как тут теперь выражаются, по ходу, придумал себе дело на сто лет. Хочу изучить феномен Балашова. Как, заинтриговал? – подмигнул Маше Логинов. Оказавшись в гостиной, он уселся в новенькое кресло, а Маша – напротив, на высокую барную табуретку. (Маша по приезде в Москву выкинула из квартиры все древнее, пыльное. Что – на улицу, а что – на балкон. Из последних финансовых силенок, еще не устроившись на ТВ, она обставилась по-итальянски. Вернее, мебель была белорусская, а дизайн – итальянский. Катя тогда с ней поскандалила, ей как раз советское, русское подавай.)
– Излагай.
– Ну да, крокодил, играй! Помнишь, откуда?
– Помню. Не мудруй, излагай, Логинов.
– Представь себе ситуацию: Великий Новгород, рабочий день, касса в магазине «Пятерочка». Бабушка оплачивает покупку по льготе, но тут у нее выпадает бутылка с кефиром и разливается. Бабушка поднимает крик. Мне эту картинку таксист нарисовал. Парень сам из Великого. Москву терпеть не может. А мы тогда с Мирвайсом только вернулись сюда, только осматривались. Разговорились с ним. И вот он спрашивает: как вы думаете (это он мне), кого она назовет, бабулька эта криворукая? У вас три попытки, чтобы угадать. Я предположил: кассирша виновата, она отвлекла. Но ошибся. Со второй попытки я сказал, что лента транспортера на кассе слишком узкая или короткая. Тоже не то. Но, прикинув, какие они, новгородцы, и что до сих пор во всех бедах там винят Москву и русских царей, а на их памятнике у Святой Софии нет Ивана Четвертого, с третьей попытки я все-таки угадал: Путин виноват!
Он подтвердил: «Точно, это сейчас поветрие такое – кефир разлился или дороги в городе как после бомбежки – Путин виноват. Нет, я не фанат Путина. Но когда в городе прошлой зимой снег вообще не убирали, потому что мэр подряд забыл с уборщиками заключить – это что, тоже Путин?» Я поинтересовался, с чего он это понимает, а другие подхватили поветрие, как ветряную оспу. Он даже не задумался, ответил, что в интернете не серфит, а верить ерунде его в армии отучили… Где служил? На Северном флоте…
– А что твой Мирвайс? Я с Катей прямо мучаюсь сейчас. Может, правда, вирусы… И, кстати, при чем тут Балашов? – уточнила Маша. Слова Логинова сразу нашли в ней созвучие.
– Погоди. Сперва о вирусе. Вирус толкает к готовому ясному ответу и к болезни абсолютной убежденности в непогрешимости, в верности мема. Ответ выражен в короткой емкой формуле. В меме. В данном случае эта формула определяет конкретного виновника – президент и главнокомандующий, самый влиятельный человек в мире, виноват в том, что из руки у бабушки в Новгороде выпала бутылка кефира. И попробуй кассирша возразить, воззвать к логике
