Манная каша на троих - Лина Городецкая

Смотрит Рожена на дочь, думает, как судьба ее теперь сложится. Сказала Веслава, что, может быть, уедет обратно в Америку. Может, даже на Аляску. Улыбается как-то загадочно. Неужели в той стране медом все мазано, что ее обратно тянет?

Так и спросила Рожена дочку: что, мол, тебя там медом кормили? А Веслава рассмеялась и ответила:

– Угадала, мама! Точно! Именно его мне каждый день в молоко клали.

И рассказала про своего американского хозяина. Слушала Рожена, подперев щеку, даже шитье отложила. Вот это муж, вот это любовь, так заботиться о больной жене! Только в романах Рожена о такой большой любви читала. Они со Збишеком тоже любили друг друга. Да только так уставали оба, что к вечеру на романтику сил не оставалось. Да и время было не романтическое. Война по молодости проехала. Выживать надо было…

Война… И тут Веслава вспомнила ее давний разговор с Оскаром о Марише. Как же она забыла рассказать о нем матери! Рожена даже перекрестилась в слезах. Конечно, она помнит эту семью. Вот уж заказчица золотая была, эта пани Хеника. Улыбчивая, вежливая. Никогда не торговалась. А платьев и костюмов шила много – и себе, и дочери. Одевала девочку как принцессу. И никогда не забывала Веславе гостинец принести… Ну евреи они были, так что… Кому они мешали в городе… А ведь всех вывезли тогда в конце лета. И никто не вернулся.

Рожена опять перекрестилась. В тени ее лицо казалось бледно-восковым. Устала, да и

расстроилась. Не любит она вспоминать время оккупации. Жили впроголодь, это еще ладно, но столько несправедливости было на земле. Вот и пани Хеника с дочерью где-то сгинули.

– Представляешь, Мариша жива! Она не погибла с родителями. Живет где-то в Израиле,– взволнованно произнесла Веслава.– Это рассказал мне Оскар, мой хозяин. Он приходится двоюродным братом ее отцу.

Рожена надолго замолчала. Помрачнела. Что-то мешало ей сосредоточиться на дне сегодняшнем и сказать дочери: «Ну да Бог с ними. Жива девочка, и хорошо».

Она пыталась восстановить оборванные ниточки связи с прошлым. Ведь сказала когда-то себе: забудь, живи, как будто той войны не было. Ты не убивала никого, а помочь… Чем ты могла помочь.

Вот сидит сейчас Рожена за столом, пьет чай с клубничным вареньем, радуется приезду дочери. Все ладно складывается. Но почему перед глазами опять возникла Хеника? В тот вечер она, совсем не похожая на прежнюю шикарную пани, пришла к Рожене. Бледная, неухоженная, на руке эта повязка странная с их шестиконечной звездой. И ничего не просила она. Просто сказала, что увозят их всех куда-то и чует ее сердце, что не к добру это. Ей бы Маришу с хорошими людьми оставить, пока… А потом, когда сумеет, она вернется за ней.

А Рожена промолчала. Ведь понимала же, что просит Хеника приюта для девочки. Только ответила что-то невнятное: «Может, и так все образуется, пани Хеника. И не надо будет вам никуда уезжать. Ну повисят эти приказы, думаете, все они выполняются?»

Пани Хеника тогда ничего не ответила. А через день пришел ее муж, пан Смилек, и попросил Збишека отправить письмо в Америку. Но не сейчас, а попозже… Если они не вернутся, конечно. Дождь еще тогда шел, а Смилек почему-то пришел без зонта…

Рожена окна закрыла: вдруг кто увидит, что пан Смилек у них дома? А он сидел с конвертом в руке и плакал. Рожена расстроилась тогда очень. Пана Смилека все уважали в районе. Помнит она, что Збишек крепко пожал ему руку на прощание. Конверт остался на столе… И он ушел в дождь.

Лоскутки воспоминаний вдруг стали складываться в одно выцветшее полотно, сорок лет ведь прошло. И никто из них не вернулся. Никто из их района… Потом заказчицы рассказывали, да и сама Рожена видела на рынке, сколько вещей хороших продавали, и посуду, и картины, и вазы всякие. И ей кто-то из знакомых однажды ткань занес, предлагал купить. Отказалась она. Говорили, что все это добро в еврейских квартирах осталось. Вот соседи что смогли, то забирали. Она отказалась тогда от ткани. Не к добру это… А другие радовались… Квартиры освободились, да и евреев, оказалось, не любили многие в городе. Что только им не упомнили, какие грехи не приписали. Прости Господи… В чем же дети маленькие виноваты?

А письмо… Что за наказание господне… Зачем ей сейчас это письмо вспомнилось! Может быть, муж все-таки отправил его? Но сердце подсказывало, что нет. После войны Збишек сразу слег с проклятым туберкулезом. Работать уже не мог, так тихо и угас.

А письмо… Как же так? Получилось, что они не выполнили последнюю просьбу человека, обреченного на смерть. Не по-божески это… Но кто ж тогда думал, что пан Смилек умрет? После войны по городу поползли страшные слухи, что убили их всех. Но как-то не верилось, что можно вот так взять и ни за что человека убить. Много людей. И думать об этом не хотелось. Жить надо было, выживать…

Рожена резко поднялась. Под левой лопаткой прочно засела боль. Взглянула на руки, дрожат… И тут еще воспоминания осенним косяком перелетных птиц кружат и не дают покоя…

– Веслава,– попросила она,– достань, пожалуйста, с антресолей серую папку. Там бумаги отцовские. Документы его. Как умер он, так и положила я их подальше, чтобы душу не тревожили.

Рожена аккуратно вытерла пыль с картонной папки, развязала тесемку. Из открытой папки резко пахнуло залежавшимися бумагами.

Письмо Рожена нашла между какими-то старыми счетами. И зачем они хранились здесь… Конверт, как и все бумаги в папке, имел неприятный запах плесени. Рожена взглянула на адрес, но не смогла разобрать. Протянула дочери. И изумленная Веслава прочитала на английском:

«Мистеру Оскару Шенкарю

Нью-Йорк, шоколадная фабрика…»

– Здесь не указан точный адрес… – прошептала она.

– Да,– вспомнила Рожена,– пан Смилек не знал его. Он просил Збишека выяснить адрес, когда сможет. А тут война… Бомбежки, голод, не до писем было. Уж поверь. Так и не нашли мы адресата. Не выполнили обещание. Грех взяли на душу.

– А я нашла его,– тихо сказала Веслава, с трудом справившись с волнением, голос ее дрожал,– сняла с вас грех. Через сорок лет.

Хайфа, 1982 год

«Здравствуй, Мариша!

Вот уже вторую неделю я начинаю писать тебе это письмо и останавливаюсь на первой строке… Не могу… Не знаю, как объяснить… Думаю, имею ли я право бередить воспоминания, твою прошлую жизнь. И понимаю, что это мой