Елена Ржевская - Особое задание. Повесть о разведчиках

Они присели на остатки завалившейся изгоро­ди возле сгоревшего дома, закурили.

—    Им нужно помочь, — сказал подполков­ник. — Давай, подумаем, как связать подполь­ную группу лагеря с партизанами, чтобы они могли совместно оказать сопротивление врагу.

Это одно. А затем вот что: мы получили сооб­щение от разведчика «Брата» — ему удалось проникнуть на работу в городскую управу. Те­перь он будет располагать сведениями, полез­ными для партизан. До сих пор он действовал изолированно, а сейчас оп свяжется с группой районного агронома. Вот я и думаю о том, что через него «Брат» мог бы доставлять партиза­нам информацию.

Конохов с интересом слушал его.

— Это очень важно для партизан. Мы при­мем меры, чтобы связать их, — сказал он.

Они задумались, глядя вдаль. Там за пересе­чённой балками равниной угадывался невидимый отсюда Ржев. Город в руках врага. Дальний подступ к Москве. Рубеж, на котором в решаю­щей схватке столкнутся две силы.

* * *

Давно облетели последние листья, на деревьях чернеют опустевшие грачиные гнезда; льёт дождь, — бесприютно вокруг, уныло и сумрачно. Снова стонут машины на военном бездорожье, расходуется неприкосновенный запас продоволь­ствия.

Потом землю насухо высушил ноябрьский хо­лод. Армия всё еще стояла в обороне.

Легче бойцу броситься на врага, на смерть, чем томиться в окопе, мокнуть и замерзать, ждать сводок из Сталинграда и бездействовать. Но Ржев — это звено в едином большом плане.

Уже выпал снег, а до армии еще не дошёл че­рёд наступать.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ЗА РЖЕВ!

Жёсткий, крупичатый снег валит с неба; на узкой тёмной уличке ветер закручивает снег в во­ронки, швыряет большими горстями в окна. Че­ловек поднял меховой воротник пальто, поглубже засунул руки в карманы и пошёл дальше, дер­жась возле домов.

За восточной окраиной города, где земля из­рыта траншеями, глубокими ходами сообщений, защитным валом — всей сложной обороной гит­леровцев, — взметаются вверх ракеты. Эго враг освещается. Багровый свет ракет распахивает мрачные проемы пустых окон. Безлюдно в го­роде...

И вдруг лающий окрик повис над улицей: фа­шисты гонят группу лагерников. Выбиваясь из сил, торопливо бредут люди. Два верховых под­гоняют их, лошади врезаются в колонну, наез­жают на людей.

Человек останавливается, пропускает мимо эту горестную толпу. Люди бредут безмолвно, лишь изредка раздаётся слабый женский вскрик...

На месте прежнего стадиона — лагерь заклю­чённых. Снесена деревянная резная изгородь, гу­стыми рядами тянется колючая проволока, через каждые десять шагов часовой с автоматом.

Колонна проходит за проволоку; а за прово­локой люди под открытым зимним небом сби­лись на ночь в длинную цепь, прижались, при­тёрлись друг к другу, защищаясь от ветра. Мало тепла от ослабевшего тела соседа, но неоткуда больше взять тепла. Свет вражеских ракет осве­щает косые струи снега; снег падает на раскачи­вающихся в цепи людей — ещё одна длинная страшная ночь предстоит им. Здесь гражданские перемешались с военнопленными, мужчины с женщинами, старики с детьми, здесь истязают людей холодом, муками голода, насилием, рас­стрелами. Фашисты бросают за проволоку тех, кто подозрителен им, а подозрителен им каждый русский, у которого есть глаза, чтобы видеть, уши, чтобы слышать, руки, чтобы бросить в вра­га гранату.

Стиснув кулаки, человек проходит мимо, уско­рив шаг. Гитлеровцы на передовой жгут и жгут ракеты, освещаются в страхе, чтобы русские под прикрытием ночи незаметно не пошли в атаку, чтобы не подползла бесшумно русская войсковая разведка, чтобы русские сапёры не перерезали проволочное заграждение на передовой, чтобы разведчик не проник, не прополз за линию фронта в русский город Ржев.

Освещайся, враг, стреляй вверх ракетами и трусливо озирайся кругом, вертись вокруг сво­его хвоста — страшись чужого воющего ветра, чужой снежной дали, шороха чужих заснежен­ных сосен.

А человек идёт по Ржеву. Гремит зенитная ар­тиллерия, где-то высоко над городом урчит со­ветский самолёт. Снег перестал падать, большая луна выползла над крышами; истекает время для передвижения, но человек идёт путаным длинным путём, заметая следы, обогнул дом и прижался к стене на минуту, озираясь испытанным глазом, не крадётся ли кто по его следу. Тихо вокруг... Смолкла артиллерия, и издалека отчётливо до­носится сухой треск одиночных выстрелов.

Человек скрылся в проходной двор, изменив направление, перелез через забор и вышел на пустырь, путь ему загородила большая свалка. Какие-то тёмные фигуры притаились на снегу, заметив его. Отступать было некуда, и он шёл прямо на них, замедляя шаг, споткнулся, чтобы выиграть время.

—    Свой! — громко оповестил мальчишеский голос, и притаившиеся ребята заспешили своей дорогой, не обращая на него внимания.

Человек шёл дальше по родной израненной земле. Он вышел на западную окраину города, здесь дома шли реже, а дальше начинались де­ревни. Цель была близка.

—    Стой! Эй, стой!

Прямо на него идут два фашиста. Поздно пря­таться. Фашист дёргает его за рукав, морозным паром клубится у него изо рта винный перегар. Человек отвечает по-русски, невпопад, машет ру­кой вдоль улицы — вон сюда, мол, иду. Гитле­ровцы не понимают его, он делает вид, что их не понимает. Другой гитлеровец сбоку тычет ему чем-то в плечо. Он оборачивается, и в грудь ему упирается дуло автомата. Гитлеровец пока­зывает рукой на ноги русского: «Снимай, — приказывает он. — Снимай!»

Русский притворяется, что не понял, пытается рукой отворотить дуло автомата, но гитлеровец толкает его в грудь ду­лом. Он пятится на сугроб. «Снимай!» — кричит второй фашист. Сильный толчок, и русский са­дится на сугроб. Злобной ненавистью рвануло грудь ему. Гитлеровец спускает курок, и звук выстрела оглушает на мгновение. Автоматная очередь стелется вдоль улицы. Это так, предва­рительно, для устрашения, но фашисту ничего не стоит всадить пулю в человека, сидящего перед ним на снегу, и снять с него бурки. И русский сдирает бурки, далеко швыряет их. Фашисты бе­гут за бурками. Русский поднимается: снег об­жигает ступни ног, шаг, ещё шаг, он сгибается, заматывает крепче намокшие в снегу портянки, снова шаг, превозмогая боль, принимается бе­жать. Скоро на всю долгую ночь наступит за­претный час передвижения.

Боль утихает, а ноги отяжелели, он с трудом передвигает ими, кажется, вот-вот они отнимутся. Он приостанавливается возле ближайшего дома и опять бежит дальше. Бежит вытоптанной в снегу дорогой, останавливается на секунду в не­решительности и скрывается во двор. Вот он уже у крыльца, припал к двери, слушает и прини­мается дёргать дверную ручку. Сейчас каждая минута промедления мучительна. Человек, прова­ливаясь в снежный сугроб, подбирается к окну, стучит занемевшими пальцами. Чуть дребезжит стекло, никто не отзывается. Он снова у двери, дёргает сильнее и опять припадает ухом, слу­шает.

Дверь приоткрылась неожиданно, словно за ней давно притаились. Женский голос негромко спросил: «Кто?» Вцепившись в дверную ручку, человек приглушённо ответил вопросом на во­прос: «Фашисты есть?» «Нету», —женщина робко выглянула на крыльцо, чтобы разглядеть его при лунном свете, ахнула, приняв за кого-то другого, отпустила дверь. Он шагнул через по­рог, обессиленно прислонился к стене.

Женщина взяла поставленную на притолоку коптилку и, поняв, что ошиблась, принялась рас­сматривать его, глянула на ноги, ахнула снова, на этот раз в голос, и, поддерживая его под ло­коть, повела на кухню, усадила у печи. Подхва­тив таз, она выбежала на улицу, как была — в ситцевом платье, в войлочных туфлях. Быстро вернулась со снегом. Стоя на коленях на полу, она разрезала ножом одеревяневшие портянки и растирала ему снегом ноги. Когда руки её не­стерпимо заныли от снега, она сказала ему: «Те­перь попробуй». Он встал, шагнул, пошатнулся, шагнул ещё. «Чуешь?» — спросила о ногах жен­щина. — «Немного». Она радостно захлопотала вокруг него, снова принялась растирать ноги снегом. С интересом разглядывала его: немецкие на нём брюки, чёрное зимнее пальто.

Откуда-то из полумрака кухни незаметно при­близился парнишка, кутаясь в большую овчин­ную шубу, он сел на пол туг же около таза со снегом. Мать спрашивала незнакомого: «Парти­зан? От немца убёг!» — а паренёк испуганно и зачарованно заглядывал ему в лицо.

Он не отвечал ни нет, ни да, а про себя поду­мал, что теперь придётся отращивать бороду, как у Петра Семёновича, чтобы люди не узнавали его.