Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Я опомнился лишь на берегу моря: ромашки белели на каменистом склоне, мягкая волна нежно ласкала выпуклую, поросшую водорослями скалу, чайки парили над отливной водой. Облака начинали редеть, в стороне мыса Снайфедльснес зазолотились первые солнечные лучи, скоро совсем рассветет. Я глядел на волны как сквозь стекло, но перестал бранить все на свете и уже стыдился своих злых, полных ненависти мыслей, хотя по-прежнему никак не мог унять дрожь.

— Ее осуждаешь, а сам-то каков?

Этот голос был мне хорошо знаком, не хотелось слушать, что он скажет дальше, тем не менее он продолжал, копался в прошлом, засыпал меня вопросами и добивался ответа. Я обзывал себя болваном, рохлей, бездельником, трусом. Кусал губы, опять возвращался к тому же — убогий слабак, мямля. Не умел жить и не отваживался умереть. Поделом тебе! На что ты надеялся? Раньше терпел, а сейчас вдруг поспешил ее осудить? Случалось, она рассуждала о доме и супружеских узах, а я не видел иного выхода, кроме как смолчать или перевести разговор на другую тему. Как-то она рассказала о своем отце и о том, что он, вероятно, поможет мне вступить в Народную партию, — во мне вспыхнула неприязнь, я заартачился, перестал бывать у них в доме, избегал ее родителей, братьев и сестер. Если я узнавал, или думал, что узнавал, о ее желании потанцевать, то вел ее гулять по городским окраинам и читал целые лекции по ботанике. Когда она болтала об интересующих ее вещах, то, случалось, я не слушал, а порой разбирал про себя ее язык, как придирчивый корректор. «Не называй меня Дилли, раз ты такой буквоед!» — сказала она одним весенним вечером. Я даже не мог отвязаться от этого дурацкого прозвища, а ведь она просила, напоминала. Это не так уж мало. Было за что меня презирать! Не говоря о безденежье и невысоком положении в обществе.

Чайки все парили над водой, волны шевелили водоросли, ночные облака рассеивались и розовели. Я пошел прочь от каменистого склона, проклиная себя.

Жалкий, безвольный трус!

Замшелый моралист!

Бабушкин внучек, никчемный человечишка!

Разве я не пытался вести себя благородно, соблюдать принципы, которые прививали мне с младых ногтей? Разве не клялся, что никогда не нарушу верности невесте, никогда не буду безответственным, никогда не доставлю ей неприятностей? Разве не прыгал осторожно с камня на камень, не искал брода, вместо того чтобы окунуться в бурлящий поток жизни, не боясь ни бога, ни черта? Чем же отплатила она за мою верность, за душевные муки и угрызения совести, за соблюдение христианской морали, наконец? Впервые в жизни я с горечью подумал о покойной бабушке и даже с некоторым пренебрежением — о нравственном багаже, полученном от нее в детстве. Не мое ли воспитание причиной всему, не мои ли устаревшие взгляды, если их вообще можно назвать взглядами, ведь в итоге я оказался настолько слабым и малодушным, что не умел жить и не отваживался умереть? Или причина скрыта от меня?

Через некоторое время я вошел в дом управляющего Бьярдни Магнуссона и тихо поднялся наверх. В моей комнате, бросив пальто и шляпу на спинку колченогого стула, я надолго застыл у окна, глядя, как по небосводу разливается свет нового дня, как играют на легком ветерке листочки рябины. Потом я взглянул на портрет бабушки и подумал: она учила меня тому, что сама считала истинным и правильным. Переведя взгляд на фотографию Кристин, я не решился разорвать ее на куски, как намеревался, а сунул в старый конверт и зарыл под хламом в ящике секретера.

Все кончено. Жалея самого себя, я воображал, что впереди уже ничего нет, кроме горьких воспоминаний. Я лег в постель, повернулся к стене и, засыпая, видел Кристин, вернее, не ее саму, а то, как я мечусь по нишам и длинным проходам неведомого лабиринта, наполненного красным туманом. Потом мне приснился музыкант, который, положив трубу себе на колени, с отсутствующим видом смотрел в зал, будто идол на постаменте.

Где Гугу познакомилась с этими мужчинами? Она не знает. Но если мне так любопытно, то я могу спросить у самой Гугу. Минуту спустя она решила, что Гугу познакомилась с английскими офицерами у себя дома, ведь ее отец, маляр Лаурюс, получил от англичан огромный заказ. Она, мол, никогда не отрицала, что знакома с ними. Просто молчала об этом, чтобы не расстраивать меня, ведь, по ее словам, я этого не одобрял. Уличные сплетни и расспросы? Она выше этого.

Молчала! Я прекрасно помнил, что всего несколько минут назад она чуть ли не клялась, что знать не знает никаких англичан!

Ну что ж, из двух зол меньшее — ревность! Неужели она обязана сидеть все вечера дома? Неужели ей не дозволено выйти — пообщаться с людьми, немного развлечься? Разве это не люди, разве она не говорила с ними и, кстати, понимала немножко по-английски! Да будет мне известно, что она никогда раньше не встречала таких интересных и галантных мужчин! И если бы некоторые были столь же любезны и галантны, как они, то наши отношения сложились бы иначе…

Из меня посыпались слова, от которых я хотел воздержаться.

— Жирные задницы! — хрипел я. — Убийцы, бабники! Истасканные старые коты! Пьяные рожи! Представляю, чем эти зарубежные боровы развлекают молоденьких девушек! Не трудно догадаться, как они галантны после полуночи! И мне совершенно ясно, что за интерес увлек Роусамюнду!

Ко мне домой Кристин больше не приходила, хотя сама когда-то предложила встречаться именно у меня. Когда возле кладбища она появилась из-за угла и пошла мне навстречу по берегу Озерца, я замер.

— Что дурного, если я посмотрела несколько фотографий? — спросила она. Разве плохо слушать новые пластинки? Выходит, ей теперь и развлекаться нельзя? Или она не свободный человек?

Ее холодный обличительный тон поначалу сбил меня с толку, я даже почувствовал себя виноватым, но потом меня вдруг снова забила дрожь. Ей следовало остерегаться их! Избегать встреч с ними! Ведь как пить дать у них в Англии остались жены и дети! Фотографии? — продолжал я. Ха-ха! С этого-то все и начинается. Кобели паршивые! Они покажут и дом, и магазин как свою собственность, даже суда, автомобили, собак и скаковых лошадей! Один такой подсунул молоденькой девушке фотографию королевского замка и врал не краснея, что это дом его папы, он-де купил его недавно за несколько миллионов. Может спросить моего знакомого таксиста, что за проходимцы эти интересные и галантные мужчины, английские офицеры!

Кристин перебила меня. Дело, мол, твое: хочешь — верь, хочешь — нет! Ей все равно. Ей нечего стыдиться. Дескать, это недоразумение.

При виде ее мягких, цвета червонного золота волос на фоне яркого вечернего небосвода у меня сильнее забилось сердце.

— Что ты считаешь недоразумением? — спросил я с надеждой и страхом.

Все! Я могу сколько угодно спорить и кипятиться, наговаривать на нее что только пожелаю, ей от этого ни жарко ни холодно, она останется при своем мнении!

— Дилли! — воскликнул я.

По ее словам, она уже привыкла к моим штучкам, но все-таки не ожидала получить выговор. Ей казалось, она уже достаточно основательно изучила меня и мои манеры — как я молчал и хмурился, засыпал и храпел в кино, когда было некогда, откупался дешевым шоколадом, вечно дарил увядшие цветы, будто дурочке какой, рылся в истрепанных книгах и декламировал всякие древние и никому не понятные стихи. Ну а хватило бы меня на то, чтобы отправиться воевать, защищать другие народы?

— Дилли!

Нет, мне, мол, надо называть ее Кристин! Пора отвыкать от Дилли! Давно пора!

Какое-то время мы шли молча, повесив головы и помрачнев, два существа на пылинке в бесконечной Вселенной, парень из Дьюпифьёрдюра и столичная девушка, оказавшиеся в объятиях друг друга и в один морозный вечер прошлой зимой поведавшие друг другу о своей любви. Сердце мое колотилось, в горле стоял ком. Когда ко мне вернулся дар речи, я не стал защищаться, только спросил, куда мы идем.

Она сказала, что идет домой. Куда собираюсь я, ей неизвестно.

— Разве… Разве мы больше не пойдем на Аусвадлагата? — спросил я. — Или к морю, смотреть на закат? Сегодня он наверняка будет красивым.

Кристин отрицательно покачала головой. Ей давно уже наскучили эти мои закаты, она слышать о них больше не желает! За кого я ее принимаю? За какую-нибудь чудачку? Или старуху?

После того как она отказалась и от кофе, я, не смея поднять глаза на шелковистые волосы цвета червонного золота, только бубнил:

— Ну вот, ну вот.

Она молчала.

— Погода великолепная.

Она продолжала молчать. И тогда я спросил, не могу ли я что-нибудь сделать для нее.

— Для меня?

Я вздрогнул. В голосе Дилли появились насмешливые нотки.

— Будь добр, не убивай меня, — сказала она. — Ведь ты хотел что-то сделать для меня, не правда ли?

«А может, мы помиримся, и все будет как раньше?» Я не решился сказать это вслух, а отплатил ей той же монетой, попросив извинения за мою забывчивость: ведь ей трудно понять меня, я же не англичанин.