Оулавюр Сигурдссон - Избранное

Куда они подевались?

Где же они?

А дочь маляра Лаурюса Сванмюндссона Роусамюнда? Уж не заметила ли она меня, выходя из автомобиля, не узнала ли? Безумным взглядом я обводил публику, не различая исландских и английских лиц, не слыша монотонного разноголосого гула. Недели две назад… я возвращался домой в два часа ночи, переведя, как и сегодня, главу романа для «Светоча». Помню, шел я тогда по южному берегу Озерца, а потом по улице Аусвадлагата, наслаждаясь перед сном тишиной светлой летней ночи. Но едва я поравнялся с этой гостиницей, как оттуда послышались пьяные крики по-английски и пронзительный женский смех. Голая тонкая рука высунулась из окна второго или третьего этажа и выбросила на улицу красный бокал, который у меня на глазах так и брызнул осколками прямо под ногами у бессловесного часового в каске и с карабином через плечо. Потом окно захлопнулось.

Кто-то толкал меня к дверям, но я, сам не свой, глядел на столы в зале, но не видел ни красных бокалов, ни красных рюмок.

— Что? — слышу я свой голос будто со стороны. — Где Кристин?

Тут я немного опомнился — так беспокойно метавшийся человек просыпается от собственного крика. Мне вдруг стало ясно, что люди смеются, наблюдая за мной, а я стою посреди зала и пялюсь вокруг как дурак, дрожу от волнения, открыл рот и сжав кулаки. Сердитый голос спросил, не уйду ли я подобру-поздорову. Другой голос вызвался позвонить в полицию.

— Нет, он не пьян, я поговорю с ним!

Ко мне подошел метрдотель и вежливо попросил пройти в вестибюль. Я вдруг почувствовал, что на голове у меня шляпа, снял ее и покорно вышел за метрдотелем из зала. Мы остановились у какой-то двери. Метрдотель, смерив меня взглядом, попробовал выяснить мои намерения.

— В чем дело? — Он говорил тихо и быстро, но очень доброжелательно. — Что случилось?

— Н-ничего, — пробормотал я.

— Могу я чем-нибудь помочь вам?

— Нет, я искал…

С улицы кто-то вошел и направился прямо к гардеробу. Из двери пахнуло прохладой и освежило меня. Метрдотель не отводил внимательных глаз. Наверное, боялся, как бы я не кинулся обратно, а может, ждал, чтобы я сам убрался прочь, но он так дружелюбно спросил, чего я ищу и нужна ли помощь, что я просто не мог не объяснить свое странное поведение, прежде чем уйти. Конечно, можно сослаться на поиски пропавшего приятеля… И вдруг вместо этого я услышал собственный голос:

— Мне совершенно необходимо повидать одного английского офицера.

— В самом деле?

Нужно было попытаться замять сказанное. Я расправил плечи, перестал комкать в руках шляпу и совсем тихо сказал:

— Да, я видел, как этот английский офицер вошел сюда несколько минут назад, и хотел бы поговорить с ним, но не нашел его в зале. Куда он подевался?..

— Как его зовут?

Я не знал, что ответить. Потом сказал, что забыл.

— Он здесь живет?

Я переспросил.

— Он здесь живет?

— Н-не знаю.

Метрдотель посмотрел на двери.

— Здесь много офицеров, — сказал он, — гостиница — как казарма.

Я молчал. Донесся пронзительный смех, голая рука высунулась из окна, красный бокал упал на тротуар перед гостиницей и разбился вдребезги.

— Тогда ничем не могу вам помочь, ведь вы даже имени не помните, — сказал метрдотель. — Очень сожалею, очень сожалею.

Я вдруг сообразил, что этот вежливый и благородный человек, фактически спасший меня от полиции, неминуемо должен был догадаться, что за дело у меня к английскому офицеру. Не помня себя, я ворвался в зал прямо в шляпе и плаще, сжимая кулаки, пристально разглядывал людей, на лице у меня было написано бессильное страдание, а имя Кристин я повторял достаточно громко. И теперь я уже так остро чувствовал свой позор и унижение, что с меня градом лил пот.

— П-простите меня, — бормотал я, не решаясь поднять глаза на этого порядочного и снисходительного человека, — п-простите за беспокойство.

Ответа я не слышал, потому что вновь грянул оркестр и начались танцы. Громкие звуки барабана и меди неслись из зала. Я вышел из гостиницы.

А потом долго бродил по улицам и переулкам под тихим ночным небом, затянутым низкими дождевыми облаками. Будь я романистом, то, вероятно, описал бы эту прогулку, удесятерил свои муки, облек их в подходящую форму, немного смягчив и упорядочив по сравнению с действительностью, по крайней мере изобразил все более художественно. Мне хотелось домой, на улицу Аусвадлагата, но я все метался туда и обратно, оказываясь то у дверей гостиницы, то у дома Кристин. Наконец я взял себя в руки и решительно зашагал прочь, сгорая от стыда, не желая опускаться до того, чтобы шпионить за своей невестой. Все, хватит! Однако я был невластен над собой и, не дойдя до дому, опять и опять возвращался на те же улицы и переулки, бродил, то дрожа от бессильного гнева, то слабея от слез, а чаще и то и другое сразу.

Свет угасал, августовские сумерки окутали город сероватой вуалью, людей на улицах становилось все меньше, только заядлые рыболовы шныряли по дворам со своими жестянками в поисках дождевых червей, некоторые светили карманными фонариками, согнувшиеся и тихие, как призраки. После полуночи воздух наполнился изморосью, отсыревшая листва тяжело шелестела, дома стояли темные и высокие, росистая трава в парке Эйстюрвёдлюр отливала мягким блеском. Господи, правильно ли я поступил? Я слышал размеренные шаги английских часовых перед гостиницей, считал освещенные окна и в который уже раз твердо обещал себе немедля отправиться домой, поклявшись не унижаться больше. Довольно, хватит. Прошел час, час с лишним, облака поднялись и поредели, стало холоднее, полуночные сумерки теперь, скорее, напоминали синее покрывало… И под этим покрывалом я иду по узкому проулку и вижу поодаль автомобиль, прямо на углу, который был мне удивительно дорог, вижу девушку в светлом пальто. Вот она выходит из машины, шагает быстро, торопится к дому, так мне знакомому, ищет в сумочке ключи, отпирает дверь, исчезает.

Мне не показалось тогда!

Нет, не показалось!

Не знаю, как долго я стоял, глядя то на запертые двери, то на пустынный перекресток, — может, две минуты, а может, десять. Не помню, о чем тогда думал, если вообще думал о чем-нибудь. Но когда я пришел в себя настолько, чтобы повернуть назад и побрести прочь отсюда, на душе у меня было тупо и вяло, безмерная усталость и полное одиночество. Потом я ощутил неясное жжение в левой половине груди, будто внезапно начал отходить какой-то наркоз. Стараясь взять себя в руки и не желая ни о чем думать, я закрыл глаза и сделал несколько шагов вслепую. Конечно, все кончено. Я внушал себе, что горе Паудля Йоунссона ничтожно по сравнению с наступившими ужасными временами, да и вообще Земля — всего-навсего пылинка в бесконечной Вселенной, а люди и того меньше. Стоит ли говорить об их чувствах? Но, размышляя над этими утешительными мудростями, я постоянно слышал голос одного шофера, который тоже столовался у Рагнхейдюр и зачастую негромко рассказывал нам невероятные истории о бесстыдстве исландских девушек с английскими солдатами. Мудрости не помогали, голос этого шофера рисовал все новые картины, которые мучили меня кошмарами. Отделаться от них было невозможно. Сперва они были расплывчатыми, потом все яснее и яснее, до ужаса. Жгучая боль в левой половине груди… нет, не просто боль, пытка. Если бы Кристин честно сказала, что хочет забыть меня и расторгнуть помолвку, я бы чувствовал себя иначе. Влюбись она в молодого человека, своего ровесника, красивого и энергичного парня, который станет ей надежным спутником в жизни, я бы тоже чувствовал себя иначе. Но передо мной стояла фигура английского офицера, вислощекого и толстобрюхого, с красно-синей физиономией — от обжорства и чрезмерного потребления виски. Вот он обнимает Кристин, словно солдатскую девку, жмется к ней, тискает, целует, ласкает ее, укладывает в постель, раздевается, гасит свет.

Сильная дрожь снова забила все тело, задыхаясь, я сжал кулаки и стиснул зубы. Чего стоят клятвы верности! Чего стоит любовь! Я бросился вперед, бранясь, чтобы удержаться от слез, не расплакаться ночью прямо на улице. Вот ее истинное нутро! Наконец-то она познакомилась с обеспеченным человеком, профессиональным убийцей, у которого денег куры не клюют, с жирным котом под шестьдесят, небось женатым где-нибудь в Англии на худущей жеманной чаевнице! Его не надо упрашивать вступить в Народную партию, чтобы занять положение в обществе, не надо даже понимать его язык. Зачем? Ни одной фразы, ни единого слова! Ха-ха! С таким же успехом она говорила бы по-румынски! Горевать не буду! Довольно меня дурачить! А если не повезет и встречу Кристин на улице, то посмотрю сквозь нее, как на пустое место! Фотографию порву в клочки, растопчу, выброшу в окно! Пусть не думает, что я спрошу, откуда это пальто, новое летнее пальто — подарок английского повесы. Распутница, офицерская подстилка! Может вести себя как заблагорассудится вместе со своей подружкой Роусамюндой, этой уличной девкой! Этой Гугу!