Легенда о заячьем паприкаше - Енё Йожи Тершанский

class="p1">— Оставь его мне! — обращается он к молодчику. — Я его живо пригоню. Ты лучше присмотри за остальными, а то темнеет. — С этими словами полицейский пинает меня ногой в спину.

Нилашист хохочет:

— Давай, давай! Ну ты, Моисей, поднимайся!

И, оставив нас, уходит с колонной.

Я лежу на мокрых от луж камнях, поливаемый сверху дождем. Почти неживой, готовый принять смерть.

Полицейский знай орудует сапогами, хочет как-то расшевелить меня. Подталкивает ко мне ногой мой мешок и запихивает его в арку. Затем с бранью и криками толкает туда и меня:

— Быстро, быстро в подворотню! Чего ради я должен мокнуть?!

Когда же я кое-как, то ползком, то на четвереньках, забираюсь под арку, мой полицейский оглядывается: где колонна, нет ли кого во дворе?

Колонна ушла. Двор пуст.

Он наклоняется ко мне и медленно, стараясь как можно более внятно, шепчет:

— Господин учитель! Ради бога, соберитесь с силами, если можете. Идемте со мной. Но, прошу вас, ни звука. Если что — я ваш конвоир.

— Как это? — спрашиваю.

Тут полицейский выходит из себя, опять начинает кричать, что если я не двинусь с места, то меня ждет пуля.

Я собираю последние остатки сил, кое-как поднимаюсь и бреду впереди полицейского.

Он и поклажу помогает мне нести, поддерживая ее сзади. А если кто встречается, бьет по мешку: давай, мол, вперед…

И шли мы так довольно долго, пока не дошли до какого-то огромного, похожего на склад здания на улице Ваци.

— Ну вот. Теперь я сам понесу мешок, — говорит мой конвоир. — На седьмой этаж вам его не затащить. Здесь вы будете спасены. Только прошу вас не разговаривать. Вперед и быстрее!

— Ради бога, откуда вы меня знаете?

— Вы были учителем моего сына. Но сейчас не надо об этом. Однажды вы меня сигарой угостили, когда я приходил к вам просить за своего парня… Ну да ладно. Пошли!

Лифт не работал, и на седьмой этаж мы забирались пешком. Полицейский взял мой мешок, а я его поклажу.

А поклажа эта была продолговатым свежеиспеченным хлебом. Он сунул мне его в руки:

— Это вы несите. Хотите есть, не стесняйтесь, откусывайте. Он еще мягкий. Это вам…

Дальнейшие мои перипетии — как я прятался, как потом бежал из Будапешта — неинтересны. Вместе с шестью другими беженцами мы укрывались за стеною какой-то художественной мастерской — крохотной заброшенной клетушки. Кормил нас полицейский. И побег в деревню устроил он…

Его сын — мой ученик — погиб в армии. Сам он с тех пор не давал о себе знать. Я обошел все учреждения, какие только существуют. Никаких следов. Будет очень горько, если я не смогу сказать этому человеку слова благодарности или хотя бы еще раз увидеть его… Но ты, кажется, спешишь… Собственно говоря, и рассказ мой кончен…»

А я вот пересказываю его вам. Разве он этого не стоит?

1945

Перевод В. Дорохина.

Я ОПЛАКИВАЮ РОЗИ

Сначала о том, как состоялось наше с Рози знакомство.

Зимний рассвет. Я тащу воду, пробираясь развалинами товарной станции. Здоровенные ведра оттягивают руки. Я таскаю изо дня в день, правая рука все время немеет, болят обмороженные пальцы. Но этим ведрам с водой цены нет.

Пить надо, и еду готовить тоже надо. И даже умываться и стирать, хотя бы время от времени. Водопровод в нашем районе давным-давно не действует. Электричество? Газ? Мы уж и забыли, что это такое.

Буда в осаде.

Дело идет к концу. Да вот только мы — те, которые внутри, — об этом не знаем. Догадываемся разве что.

Русские уже подошли к Шашхедь, теперь нас разделяют три улицы. Каждый день прилетают их самолеты, гудят, кружат как ни в чем не бывало — маневры, да и только. Обороны — что немецкой, что венгерской — нет и в помине. Напхедь — в развалинах. Вокзал — в развалинах. Вот и сейчас горит, потрескивая, очередной склад.

Я бреду, спотыкаясь, между рельсами, по грязному, закопченному, перепаханному снарядами снегу.

Навстречу мне идет Пал Бако. Он служит в обозе, младший сержант.

Бако с пятью товарищами разместился в том же доме, что и мы. Их лошади — шестьдесят штук — маются на вокзале. Несчастных тварей позапирали на складах. Что их ждет?

Бомба — вот высшее милосердие для бедняг. На худой конец — нож или револьверная пуля. По крайней мере быстрая смерть. Иначе их ожидает мука мученическая. Они умрут от голода и жажды или сгорят заживо вместе со складами.

Голодают они уже давно, но в последние дни им не перепадает ни зернышка, ни травинки, ни капли воды.

Итак, мы встречаемся с Бако. Между прочим, он мой земляк. Дома Бако был мясником. Я понимаю: он явился сюда, чтобы избавить от мучений какую-нибудь из лошадей. А мясо и потроха потом попадут к нам, в наше убежище.

Незаменимым человеком стал Пал Бако. Кусок мяса по нынешним временам — вопрос жизни и смерти. Те, что прежде воротили носы от конины — лучше, мол, с голоду помереть, — теперь уплетают ее за обе щеки.

— Эй, Пали! С добрым утром!

— С добрым утром, господин лейтенант!

Земляк хочет сказать мне приятное. Он слыхал, что я — офицер запаса. А меня это обращение приводит в ярость. Я очень рад, что смог уклониться от призыва. Не хватало только обнародовать мое воинское звание как раз теперь, когда нилашистская братия так и шастает из дома в дом в погоне за дезертирами — проверяют документы, убивают, грабят.

Я набираю в грудь побольше воздуха, чтобы рявкнуть на земляка: «Какой я вам лейтенант!» — но слова застревают у меня в горле.

В нескольких шагах за спиной Бако вырисовывается сквозь утренний туман силуэт лошади. Стройная кобылка, темно-серой масти, на лбу — белая звездочка, и бабки тоже белые. Красивая лошадь. Едва держится на ногах от истощения — того и гляди рухнет, бедняжка, прямо на рельсы, и тогда с нею покончит мороз — есть и такой вид гибели среди многих прочих.

— Гляньте-ка, Пали! Скотина сама пустилась ножу навстречу. Понимает, бедняга, что так оно лучше будет.

— А-а-а! — оборачивается Бако. — Это Рози. Куда тебя несет, дуреха? Что здесь, что на складе — все одно, жрать нечего.

Рози, красавица лошадка, стоит перед нами, принюхивается, изредка всхрапывает. Бледные облачка слабеющего дыхания расплываются в зимнем тумане. Карие глаза смотрят на нас с доверием и мольбой: помогите!

Бако, мясник, щурится мрачно и сурово.

— А вот за то, что с этой скотиной подеялось, командованию нашему, подлецам несчастным, особо причитается.

Меж тем Рози, молодая кобылка темно-серой масти, жалкая, высохшая кляча, вытягивает шею и смотрит в мою сторону,