Арабская романтическая проза XIX—XX веков - Адиб Исхак

Вот он, смысл бытия, по мнению Джебрана: стремиться к тому, что находится за его пределами, а все, что убивает или заглушает такое стремление, — это суета сует и сдерживание свежего ветра. «Суетна цивилизация, суетно все то, что создано ею». Все изобретения и открытия человеческого разума — только «игрушки, которыми забавляется скучающий ум». Все науки и знания — только «тайны и загадки». Одним словом, «все человеческие дела тщетны» и «тщетно все на земле». Вместе с тем среди этой тщеты поэт видит одно, достойное любви и страсти души. Однако как может существовать среди суеты нечто достойное «желания, страсти и безумной любви», я предоставляю объяснить самому поэту. Это нечто есть «бодрствование в душе», и в этом бодрствовании — ключ к постижению мысли, которая уже была высказана, о том, что цель бытия — это «стремление к тому, что находится за его пределами». Что же представляет собой это бодрствование? «Это чувство, которое нисходит на душу человека, — и тогда он останавливается и ему кажется странным и низким все то, что противоречит этому чувству; он испытывает отвращение ко всему, что с ним не согласно, восставая против тех, кто не понимает его тайн». В том и кроется источник горечи в сердце Джебрана и печали в его душе: он, чья душа пробудилась, увидел, что его окружают души, которые по-прежнему безмятежно спят в объятиях жизни, и он пытается разбудить их, но они не просыпаются, — и тогда он находит их странными, порицает, ненавидит их и в конце концов восстает против них. Порой ненависть доводит его до безумного преувеличения в порицании и протесте, и тогда мы видим его то роющим могилы для всех тех, чья душа так и не проснулась, то вооружившимся скальпелем, чтобы применить их к тем, кто не желает бодрствовать, подобно ему. Далее мы слышим, как он обращается к своим братьям в такой манере:

«Я ненавижу вас, о сыны моей матери, за то, что вы ненавидите благородство и достоинство.

Я презираю вас за то, что вы презираете сами себя».

Что это за горечь, которая сокрушает твердые скалы? А разве вы не видите, что эта горечь смешана с глубокой печалью? Разве вы не видите, что сердце поэта разрывается из-за того, что его соотечественники не понимают его, из-за того, что души их не пробудились подобно его душе?

Возьмите «Бурю», разве вы не видите, что бунт Юсефа аль-Фахри против цивилизации и всего того, что она несет в себе, вызван гневом, пылающим в его сердце, ибо вы, сыновья цивилизации, не постигли секретов его душевного бодрствования. И порожденные душевным бодрствованием жар и страдания толкают его на грань безумия в степени его отвращения к людям и заставляют говорить то, чего он не сказал бы никогда, если бы немного подумал. Он советует поэту оставить людей, «их порочные обычаи и жалкие законы», жить «как птицы, в краю, где царит лишь закон земли и неба». Как будто люди не являются частью этого закона! Вместе с тем каждый, кто постигнет всю горечь поэта и глубину его печали, простит ему этот абсурд. К тому же Джебран достаточно умен, чтобы искать спасения человечества, уходя от него: ведь если бы Христос ушел от людей, скрылся в горах и лесах и жил бы «как птицы в краю, где царит лишь закон земли и неба», то откуда у человека был бы тот образ божества, в котором воплотились сокровеннейшие чаяния рода человеческого и к которому обращается Джебран с такими прекрасными словами:

«А ты, о распятый гигант, взирающий с Голгофы на шествия веков, прислушивающийся к гулу народов, постигающий грезы вечности, ты и на кресте, обагренном кровью, величественнее и достойнее тысячи царей на тысяче тронов в тысяче государств. Ты и безоружный страшнее и сильнее тысячи полководцев тысячи армий в тысяче битв».

И если каждый, в ком просыпается душа, уходил бы от мира, то откуда были бы в мире его Сократы, Платоны, Мухаммеды и им подобные реформаторы, мыслители, поэты — свет, озаряющий мир, сила, рождающая в нем силу? И, наконец, откуда был бы у нас Джебран?

Но нет. Ведь Джебран проповедует подвижничество не потому, что сам убежден в правильности этого пути, но потому, что его раздражают болезни цивилизации и ее грязь, и порой это раздражение приводит его к тому, что он уже не хочет видеть в людях — а он ведь тоже один из них — всего того, что есть в них хорошего, благородного, достойного. Или ему трудно отделить прекрасное от уродливого в цивилизации — и тогда с энтузиазмом молодости он отрицает цивилизацию и все, что с ней связано? Я говорю «энтузиазм молодости», поскольку молодость — это пора половодья духовных и физических сил, и в своих поступках она чаще руководствуется чувствами, чем умом, ибо молодость живет больше сердцем, чем головой; и подтверждением того, что нападки Джебрана на людей и их цивилизацию идут не от ума его, а от сердца, может служить тот факт, что большинство их приходится на тот период, когда Джебран был в расцвете юности, и что теперь, когда уже созрела в нем молодая сила, мы слышим, как он говорит нам о законе развития и эволюции. Прочитайте в «Великанах» вот эти строки:

«Я из тех, кто говорит о законе развития и эволюции, и в моем понимании действие этого закона распространяется на явления духовной жизни, ибо оно распространяется на существа, наделенные чувствами, так что они в развитии своих религиозных и государственных институтов переходят от хорошего к лучшему, как переходят все без исключения создания от приспособленного к более приспособленному. И возврат назад в этом процессе может быть лишь внешним, а упадок — лишь поверхностным».

Таким образом, если Джебран-мыслитель говорит, что «упадок может быть лишь поверхностным», то Джебран-поэт кричит с горечью и страданием: «Суетна цивилизация, тщетно все то, что создано ею… И тщетно все на земле». И эти страдание, горечь и печаль, о которых я говорил раньше, до конца не оставят поэта, если не повернет он свой взор от теневых сторон жизни к светлым ее сторонам. Джебран уже сделал большой шаг в этом направлении, смягчив во многом свою резкость, свой пыл и свои преувеличения. И редко мы видим в том, что льется из-под его пера сегодня, ту досаду и ту горечь, какие мы видели раньше. Сравните его произведения «Могильщик», «О сыны моей матери», «Наркоз и скальпель», написанные десять