Арабская романтическая проза XIX—XX веков - Адиб Исхак

Да! Душа, чувства которой не скрыть, жажду которой не утолить, а огонь страстей не погасить, — это душа особенная. Ее нельзя измерить обычной мерой. И если мы видим противоречивость в ее стремлениях, то это потому, что одни из них она бросает на восток и запад, другие — на север и юг.

Передо мною сейчас книга «Бури».

Прислушаемся к жалобе «Поэта» на свою отчужденность, одиночество и тоску:

«Я чужд этому миру.

Я чужд — и в этой отчужденности скрыто жестокое одиночество и мучительная тоска, однако она всегда заставляет меня думать о неведомой волшебной стране, наполняя мои мечты призраками далекой, невиданной земли».

Не удивительно, что поэт оказался чужим в мире, которому нет дела до человеческой души и который поглощен тем, к чему поэтическая душа питает отвращение, и отказывается от всего, что она любит и чем живет; однако Джебран чужд не только миру, но и самому себе тоже:

«Я чужой самому себе, и когда я слышу собственный голос, он кажется странным моему слуху. Когда я вижу свою тайную сущность то смеющуюся, то плачущую, то беззаветно храбрую, то боязливую, удивляется этому моя натура, и душа просит объяснения у самой себя, но я остаюсь непознанным, спрятанный под сенью тумана, окутанный пеленой молчания».

Вы скажете: возможно ли, чтобы человек был чужд даже самому себе? И я вам отвечу: поистине все мы чужды самим себе, однако мы не знаем об этом, потому что наши души не обращаются к себе с вопросом и тоска не побуждает нас к разгадыванию наших тайн. А поэтическая душа всегда стремится прорвать завесу неведомого и обнаружить скрытое, словно у поэта две души вместо одной и две сущности вместо одной: душа исследующая и душа исследуемая, сущность явная и сущность скрытая. Между этими душами и сущностями взлетает и падает дух поэта, и при взлетах и падениях его «обуревают мысли и борются в нем желания — тревожные, радостные, мучительные, сладостные». Когда же он пытается выразить эти мысли и желания, то обнаруживает, что «нет в мире никого, кто понял бы хоть слово на их языке». Поэтому в произведениях Джебрана многое нам кажется неясным и нам бывает трудно понять сказанное им. Более того, подчас это трудно понять и самому поэту. Так, он говорит о «совести земли», о «рабстве жизни», о буре, которая «не ест кислой плоти», об отшельнике из плоти и крови, который пьет кофе, вино и курит табак, несмотря на то, что оставил людей вместе с их порочными традициями, укрывшись в своей келье, «когда земля была пустынной и безлюдной, а над затопившей ее бездной стоял мрак и дух божий реял над лоном вод»; предметом его размышлений становится роющий могилы, он же «бог своей души», «безумное божество», — родится «везде и всегда»; он неразумен, «потому что разум суть свойство рода человеческого», но он проходит, безумный и могучий, — и «дрожит земля под его ногами», остановится — и останавливаются с ним «вереницы звезд»; однако это безумное божество научилось от дьяволов насмехаться над родом человеческим и постигло тайны бытия и небытия, после того как оно «общалось с царями духов и сопровождало тиранов ночи».

Честно говоря, мне трудно объяснить эти символы в произведениях нашего поэта (а их предостаточно) его желанием придать своему повествованию оттенок той значительности, какая неизбежно присутствует во всем неопределенном и таинственном. Признаюсь, я неспособен их понять; думаю, что и сам поэт сможет объяснить лишь немногие из них. Может быть, это происходит оттого, что его душа в порыве вдохновения переносится в иной мир и, возвращаясь из него, приносит с собою множество картин и видений, которые она пытается воссоздать для жителей земли земным языком, но получаются они неясными и зыбкими. Поэт же остается во власти этих видений, жаждет разгадать их тайны, прояснить их смысл, и в его стремлении к далекому и неведомому ему сопутствует «жестокое одиночество и мучительная тоска».

Поэтому и не удивительно, что Джебран постоянно говорит об одиночестве, тоске и чаще всего рисует такие картины природы, которые вызывают ощущение одиночества, уныния и таинственности, как не удивительно и то, что почти все его герои похожи на самого поэта своим стремлением к уединению и познанию мира, своей тоской и страстью — неразлучными спутницами этого стремления — и своей ненавистью ко всякому препятствию, возникающему на его пути.

Так, ночь с унынием ее мрака, ужасом ее призраков, тайнами ее тишины — излюбленный образ Джебрана. Ибо в ночи он встретил «Могильщика»{100}, и «во мраке ночи» он стоял, оплакивая судьбу своего народа, а «когда наступила ночь», он пошел к морю, где встретил трех призраков, которые раскрыли ему три ипостаси жизни: любовь, бунт и свободу.

Ночью открыл ему тайны своей души его герой Юсеф аль-Фахри{101}. И стоял он в ночи, обращаясь к ней:

«О ночь влюбленных, поэтов и певцов!» Удавалось ли кому-нибудь еще так описать ночь, как делал это Джебран? Не читал я и не думаю, что кому-нибудь приходилось читать подобное описание ночи у поэта доисламской эпохи, или в средние века, или в новое время.

«О великанша, встающая между карликами заката и невестами зари, опоясанная мечом ужаса; ты увенчана луной, ты закутана в плащ молчания; тысячью глаз всматриваешься ты в глубины жизни, тысячью ушей прислушиваешься к стенаниям смерти и небытия».

Более того, редко приходилось мне читать у западных писателей или поэтов что-либо равное этому:

«В твоей тени зарождаются чувства поэтов, на плечах твоих пробуждаются сердца пророков, а в переплетениях твоих кос содрогаются умы мыслителей. Ибо ты даришь вдохновение поэтам, посылаешь откровение пророкам и наставляешь мыслящих и созерцающих».

Если Джебрану удалось достичь совершенства в поэтическом описании ночи, то это, как я уже говорил, связано с тем, что поэт видит в ней нечто очень близкое своей душе; и ночь, и душа поэта — обе полны тайн:

«Я подобен тебе, о ночь!

Я — ночь, широко и далеко простирающаяся, то спокойная, то взволнованная; и нет у моего мрака начала, и нет моей глубине конца».

Среди прочих картин природы, к которым тянется душа Джебрана, как железо к магниту, можно назвать морскую стихию, ибо море с постоянным смятением его волн, тайнами его глубин, мощью, великолепием и страстностью его вечного гула в глазах Джебрана является не чем иным, как символом его души, в которой бушует спор между уже открытым и