Среди болот и лесов - Якуб Брайцев

расходиться на довольно большое расстояние, чтобы отыскать его.

– Надо бы Ходоровича поискать, – сказал я Федорову, когда мы покончили с валежником, – он, верно, тут где-либо в компании… Вон, видишь, костры на роще дымятся!

– На кой он нам черт! И без него обойдется! – почти резко бросил мне Федоров.

– Но все-таки… Надо было…

– Беги, коли охота! Нарвешься на пьяную компанию. Может, и леща достанешь.

– Какого леща?

– А по затылку, а то и по шее надают. Тут, брат, все ледащие, драчуны… Чуть что не по ихнему… Придерутся ни за что! Поймают и не только побьют, а последнюю рубашонку, а то и штанишки и сапожишки снимут… Голытьба ведь семиусадебная в этом нашем городе! Ищи потом ветра в поле!

– Ну, это неправда!

– Попробуй, походи! Это не в деревне, брат!

Доводы товарища меня смутили и отбили охоту отыскивать Ходоровича.

Солнце клонилось к западу. В роще появилось много костров. Послышались пьяные песни.

– Слышь, – проговорил наставительно Федоров, – кутилы трио выводить начинают? Скоро тут Содом и Гоморра откроются! Нет, брат, тут не Москва, а сам Санкт-Петербург!

– Ну, – подумал я, – сегодня не придется видеть Ходоровича.

Явились наши. Анюта пытливо взглянула на меня. Я понял, в чем дело… Но что мне было сказать? Поневоле пришлось отвести глаза в сторону… Внутренне я долго мучился, что послушал Федорова и не пошел отыскивать Ходоровича.

«Федоров, вероятно, нарочно напугал меня, – думалось мне, – он, видно, недолюбливает Ходоровича. Наверное, со мной ничего не случилось бы, а может быть, и удалось бы отыскать Сеньку!»

Мы развели костер.

– Милые барышни, – вдруг заговорил Швец, – потрудитесь разгрузить корзинки. Взглянем-посмотрим, что нам наша матушка-хозяюшка соблаговолила!

И тут же Швец вынул из бокового кармана своего пиджака бутылку водки, да еще «очищенной», и поставил на траву, затем достал из кармана брюк еще бутылку с портвейном и поставил рядом.

– Так вот зачем тебя носило в деревню! – удивленно заметил Федоров.

– Ну, как же, дружище, – отозвался Швец, – маевка так маевка! По-нашему, чтоб чисто выходило. Начерно ничего не делаем.

Надежда Чиж с одного маху и очень ловко разостлала скатерть. Анюта с Залесской расставили посуду, разложили ножи и вилки. Потом вынули съестное: ветчину, колбасы, целого поросенка, пирог, хлеб. Был хрен и горчица.

– Ну, как при такой закуске да на сухую! – воскликнул Швец с веселой улыбкой. – Тут, я думаю, все наставники наши вполне разрешили бы выпить, а не только что! Он взял бутылку водки в руки.

– Будем читать молитву перед обедом… или ужином? – окинул он нас глазами.

Все засмеялись.

– Теперь, друзья, к делу! Надо бы яичницу, да не на чем и не с чего! Обойдемся и без яичницы. Вы, Надежда, угощайте барышень, а я своих хлопцев!

– Рюмок нет, – встревожилась Анюта.

– И не надо, – спокойно произнес Швец.

– А как же?

– С горлышка, милая Анна Никитишна! Это по-мужицкому, по-немецкому – на брудершафт!

Опять все засмеялись.

– Пей, кто сколько в силах! По силе-мочи! – сказал Швец, выбивая пробки из бутылок ударами руки.

– Горелка крепкая, – говорил он, выпивая одним духом чуть не полбутылки, – у меня, скажу вам, друзья мои, обычай: глотнул раз, а больше шабаш! А это вам на двоих, – добавил он, передавая бутылку Федорову, и тут же, вооружившись ножом и вилкой, принялся за поросенка с хреном.

Все выпили. Барышни жеманно прикладывали губки к горлышку «своей» бутылки и пырскали со смеху… Стало весело. Начали закусывать. Юношеский задор сказывался в речах, движениях и во всех «обхождениях». Говорили много, еще больше острили, шутили, смеялись.

– Смотрите-ка, кто к нам идет, – вскрикнула Чиж.

Все повернули головы по направлению ее взгляда. Шел Ходорович тихою и как бы размеренною походкой, наклонив слегка голову.

Невидимая сила толкнула меня. Водки я выпил всего два глотка, но в голове шумело и кружилось… Я вскочил на ноги и закричал не своим голосом:

– Семен Иванович, идите к нам, скорей сюда!

Уж очень обрадовало меня появление Ходоровича. Ходорович остановился, всмотрелся и направился к нам. Я схватил в руки бутылку с водкой и посмотрел – водки было много! Мы с Федоровым выпили совсем пустяки…

– Хватит и на Сеньку! – произнес я вслух. Ходорович подошел к нам, поздоровался общим поклоном, и мы тут же усадили его «к столу».

– Осталось там, – моргнул мне Швец, – давай сюда!

Он заглянул в бутылку и, подавая ее Ходоровичу, произнес дружески:

– Выпей, Сеня, сегодня венки завиваем!

– А! – подхватила Надежда. – Давайте, подружки, веночки вить! Ищите березку!

Девушки вскочили на ноги и побежали к березкам, росшим недалеко на обрыве.

Ходорович выпил водку и долго закусывал, вероятно, будучи голоден.

Скоро с песнями и с березовыми венками на головах, с пучками цветов в руках явились барышни.

Анюта сияла такой изумительной красотой, которой я в ней, казалось, никогда не замечал. Главное, глаза и каждая черта лица ее выражали без утайки радостное и бодрое настроение, скромность и в то же время изящество и живость движений делали ее в высшей степени целомудренной… Ни тени вульгарности, ни кокетства… Все в ней было естественно и приятно.

Надежда устроила хоровод, в котором приняли участие и мы, мужчины. Пели, танцевали, веселились вовсю… Потом устроили хоровые песни. Потом пели поодиночке. Ходорович имел приятный баритон-бас. Он блестяще исполнил два романса. Ему хлопали.

– Анюта, – крикнула Надежда, – спойте с Ходоровичем нашу белорусскую песню «Невдашечка». Ах, как хорошо они однажды пели у нас в доме! – прибавила она восторженно.

Мы все дружно начали просить.

В конце концов Анюта и Ходорович согласились. Певцы начали тихо, и, казалось, песня не ладилась. Но тут же она подхватилась словно вихрь! Эта песня и на песню не похожа. Это крик души, какая-то стрельба звуков по ясному небу и светлой земле! Изложена она просто и как бы нескладно, но в ней была сила чувства, понятная в художественном воспроизведении. Чистый меццо-сопрано Анюты резал воздух вибрацией по всем направлениям, отдаваясь скорбной болью в сердцах. Бесконечной жалобой на безысходное горе, на страдание и нужду, и в то же время тихой мольбой на покорность злосчастной судьбе дышала каждая нота. Вместе с высокими нотами Анюты стонали басовые ноты Ходоровича. Звуки шли одновременно, то ровно, то сливаясь в одно целое, то одолевая друг друга, то ударяя вверх, потом вниз, то останавливаясь как-то «комом», и через секунду-две возобновлялись с новой силой. Да это был стон сердца с порывами любви и жизни!

Эту народную песню действительно надо было знать, как петь, чтобы ей стать на высоту дивной поэзии!

Творческий дух неизвестного белорусского поэта и великое чувство, перелитое им