Легенда о заячьем паприкаше - Енё Йожи Тершанский

были гости, и г-ну Гриллусу пришлось занимать их беседой. К изумлению супруги, он снова завел речь об иволгах.

— Рехнулся?! Опять эти иволги! — яростно набросилась она на него в дверях, когда переходили с гостями в другую комнату.

Иволги и впрямь занимали все мысли г-на Гриллуса. Ночью ему приснилось, что он сидит за столом. Ноздри щекочет аромат любимого блюда, свеженького — этого года — цыпленка. Но что удивительно — среди гостей, с тупой, глумливой физиономией, восседает Янош Ваго, рядом, вообще без какого-либо выражения на лице, пристроилась г-жа Гриллус; и вот ему уже чудится, будто на столе не цыплята, а те две иволги. У одной все до последней косточки переломаны, а между тем откуда-то слышатся трели: тилио, тилио… чирь, чирь… Что за наваждение? Жареная иволга заливается.

Проснувшись еще до рассвета, г-н Гриллус и сам удивился, с чего в нем такая безбрежная ненависть к Яношу Ваго. Кажется, если б били его или пытали и он со слезами отчаяния молил о помощи и если бы г-ну Гриллусу достаточно было лишь слово сказать или знал бы он другой способ спасти несчастного — не спас бы! Так и надо тебе, собаке!.. Клянусь честью, в мозгу г-на Гриллуса вертелось нечто подобное.

Но что самое интересное, в то утро Яношу Ваго и вправду понадобилось обратиться за помощью к г-ну Гриллусу. Дело в том, что Янош уже давно хотел поступить в какую-нибудь контору рассыльным и теперь вот нашел местечко, где должность скоро освобождалась. От полковника он еще раньше получил для этой цели хорошую характеристику, которую хранил в сундуке; но там она, к несчастью, пропиталась маслом, и половину ее съели мыши. Как раз ту, где стояла полковничья подпись. Полковник же находился то ли в Каире, то ли черт его знает где. А к кому еще мог прийти Янош Ваго со своим горем, как не к соседям, точнее — к ее благородию.

Г-жа Гриллус была примерной хозяйкой, вставала чуть свет, и Янош уже рано утром застал ее на веранде. Он часто оказывал ее благородию всяческие мелкие услуги, и она, выслушав его, взяла бумагу и отправилась к г-ну Гриллусу в спальню. Г-н Гриллус на этот раз позволил себе всерьез заупрямиться.

— Да ты понимаешь ли, что это значит? — сказал он. — Подделка документа! Самое меньшее — два года тюрьмы. Тебе-то, конечно, все равно, дорогая, не так ли? И ради кого! Ради человека без сердца, который не моргнув глазом убивает полезных птиц, а потом еще приходит бахвалиться.

— Окончательно спятил! Опять ты мне со своими птицами? Выходит, какие-то драные иволги тебе дороже живого человека? Ну, ладно же, последний раз в жизни тебя просила, ничего, сама подпишу, или Эдит подпишет. А ты погоди у меня!

После этого ее благородие, по обыкновению, должна была, надув губки, удалиться из спальни, но она сделала вид, будто поправляет подушку.

Г-н Гриллус обвел взглядом комнату, задержавшись на картине с изображением трубадуров и как бы спрашивая у них совета, помялся немного и наконец, сдвинув брови, сказал:

— Изволь, я согласен. Пусть меня посадят… — Он хотел добавить: «Из-за убийцы», но решил, что это уж будет слишком, и молча выхватил у жены бумагу. — Но я ему все же скажу, что убивать невинных птиц…

— И ему скажешь? — вскричала жена, уже толком не помня, что там именно было с иволгами. — Ты и впрямь теряешь рассудок, все время об этих птицах! Сколько недель подряд только о них и твердишь, извел всех!

Да, в эту минуту и сам г-н Гриллус понял, что сейчас, когда Янош Ваго нуждается в помощи, отчитывать его неприлично. Нет, подумал он, не теперь.

Но мы погрешили бы против истины, если бы утверждали, будто, укладывая с помощью щеточки седеющие свои пряди, г-н Гриллус по большому секрету и с едким сарказмом не признался отражению в зеркале, что он редкий мямля да вдобавок фальсификатор.

1917

Перевод П. Бондаровского.

ДВА БРАТА

1

О Карст, грозный Карст!

Там, на Карсте, все это и произошло, там, когда пришел его черед, стоял на посту в ущелье, уже, казалось, целую вечность, один из братьев, Лайош Борота. И зачем он только там стоял?! Конечно, куда ему до героев былых времен, вроде Миклоша Толди, или Пала Кинижи, или каких-нибудь смельчаков Надьвашара и Бучунапа. Да и нужна была ему их геройская слава, увековеченная в песнопениях поэтов! Ему бы мясца поразваристей в суп да угол в пещере посуше, а главное — в отпуск, в отпуск бы! Домой бы, домой как-нибудь попасть!

Впрочем, в тот самый момент, может, и не было у Лайоша Бороты никакого другого желания, кроме как иметь часы. На что они ему? А вот на что.

Полк, в котором служил Лайош Борота, был смешанный. В основном румыны, несколько швабов, а венгров — раз-два и обчелся. При румынском большинстве, когда все командные посты тоже у них, а швабы всегда и повсюду в любимчиках, кучка венгров чувствовала себя неуютно и неприкаянно.

Однако Лайош был родом из Трансильвании, поэтому по-румынски говорил, как по-венгерски. Он быстро сошелся с румынами, которые между собой живут дружнее и родственнее, чем венгры. Кроме того, сторожевые на Карсте часто сменялись, так что позднее однополчане-румыны и вовсе не догадывались, что Лайош Борота чужого роду-племени. Впрочем, он и был таким же нищим деревенским парнем, как все они, может, только еще чуточку незлобивее и простодушнее, чем другие.

Так все, значит, и шло, пока во взвод к Лайошу не назначили взводным венгра. У взводного власть нешуточная, и дружбой такого человека не стоит пренебрегать. Ну и этот взводный оказывал, естественно, Лайошу разные мелкие и не совсем мелкие услуги, из-за чего среди румын сразу же пошли пересуды, разгорелась зависть. А уж что поднялось, когда он добился от командира роты, чтобы Лайош Борота в положенное время попал в списки отпускников! Не раньше, чем в положенное время. Но сколько их было, тех, кого в положенное время вычеркнули из этих списков! Если не поминать всех, то взять хотя бы Лайошева ефрейтора. Словом, среди румын вспыхнули вполне понятные и справедливые ропот, недовольство и ненависть к Лайошу. Но что все это значило тогда для него, если он мог попасть домой?! Он был и слеп, и глух — в общем, совершенно вне себя от счастья.

Однако после отпуска пришлось ведь возвращаться обратно, на Карст. Мало этой печали, вдобавок ко всему покровитель Лайоша Бороты, взводный, попал тем временем в