Юнас Ли - Хутор Гилье. Майса Юнс

— Конечно, как только ставят что-нибудь интересное, вам всем нужно, чтобы оно было поскучнее, — ворчала Арна, — а вот, если уж пьеса совсем скучная, тогда…

— Не спорь, Арна. Это просто третьеразрядная пьеса, об этом все говорят, и в газетах так написано; она рассчитана на простую и наивную публику.

— Как раз для тебя и для галерки, — вставила Сингне.

— Удивительно только, как могло прийти в голову директору показывать такой глупый фарс публике, у которой постоянный абонемент по пятницам! Надеюсь, ему достанется от газеты, — мягко сказала фрекен Раск: она проплыла через комнату — пора было распорядиться насчет кофе…

…Ох, уж эта машина! Совсем не слушается сегодня, то шьет, то остановится, то опять пойдет, то снова застрянет в вате. А ведь и нитка и игла того номера, что нужно, просто какое-то наваждение.

«Для галерки, — передразнила Майса, с недоумением закатив глаза к потолку, совсем как фру. — Небось если бы Торпа обвинили, как Эндре в пьесе, так Сингне быстро бы дала ему отставку!»

…Вечером Майса возвращалась домой не в настроении, — уж очень беспокойно прошел день у Транемов.

Пожалуй, сегодня она не пойдет к Суннбю за конфетами для глухонемой, а то там вечно приходится вести длинные разговоры с мадам и с йомфру.

— Ну и спешите же вы, йомфру Юнс, добрый вечер! — окликнул ее Хьельсберг. И сегодня он тут как тут!

— Добрый вечер!

— Вы, кажется, повесили нос? Какие-нибудь неприятности? Мир кажется вам сегодня черным, как чернила?

Она улыбнулась одними глазами, но на душе у нее было так же скверно.

— Боже мой, дела, видно, и впрямь неважные! Что случилось? Что-нибудь не так скроили? Испортили платье фру Транем?

— Да нет, — отмахнулась она, — но меня так разозлили, так разозлили! Оказывается, эта пьеса, которую мы вчера смотрели, никуда не годится, разве что для простого народа, для третьего яруса. Это у Транемов говорят… Ее, мол, только на рынке и показывать.

— Ах, вот как, значит Транемы так считают?

— Да, говорят, что это третьесортная пьеса про разбойников для галерки! И всякие другие умные слова. Можно просто задохнуться от злости, как их послушаешь… По их словам, весь город так думает и все газеты так пишут.

— Все газеты? Так-таки все?

…Он внимательно следил за концом трости, которым чертил в воздухе разные фигуры…

— Значит, говорите, они такие разборчивые? И такой у них тонкий вкус?.. Что же, может быть, нам удастся досадить этой фру… Поинтересуйтесь-ка, йомфру Юнс, не появится ли на днях чего-нибудь об этой пьесе в их утренней газете…

…Майса с увлечением шила Арне платье, прямо как будто интересную задачу решала. Теперь она наконец разобралась в этом трудном покрое, при котором легко испортить клетчатый материал. Она представляла себе, как быстро и легко будет Арна носиться по льду в узкой короткой юбке, едва достающей до высоких зашнурованных ботинок.

И наконец в среду утром платье было скроено и сметано, так что осталось только прострочить на машине.

— Майса! Майса! — вбежала в комнату Арна, размахивая газетой. — Вы подумайте, здесь сегодня пишут про «Сватовство»! «Нам кажется, в городе есть категория людей, которые склонны с серьезной меркой подходить к этой незамысловатой народной комедии. Их эстетическое чувство оскорблено, а директора, осмелившегося предложить подобное зрелище высокообразованным и утонченным посетителям пятниц, следовало бы, по их мнению, по меньшей мере самого посадить в ту яму, которой с таким трудом избегли бедные влюбленные — герои комедии. Наш театр нуждается в собственных национальных пьесах с подлинно народными характерами, не все же нам обходиться переводными. Но тут-то и выступают снобы со своими рассуждениями о том, что годится для образованной публики, а что нет, тут-то и поднимаются крики: „Пожар! Горим!“ Мы позволим себе успокоить их: та часть нашей уважаемой публики, которая чувствует себя в этих вопросах уверенней и не отличается повышенной чувствительностью, свойственной выскочкам, с удовлетворением и радостью встречает эту первую ласточку национальной драматургии, пусть даже и не совсем окрепшую, но несущую здоровое начало и способную пробудить сочувствие…»

Майса всплеснула руками и вспыхнула до корней волос.

— Правда, написано ужасно язвительно, — сказала Арна, — ужасно. Но я рада, что Антун и Сингне с ее архитектором получат по заслугам.

И она умчалась.

Господи помилуй, напечатано в большой газете! Только бы не вскрылось, что и Майса к этому причастна.

У нее горели щеки, но она от души радовалась. Ей казалось, что вокруг стало чище, будто большой метлой вымели весь мусор.

Нет, надо же такому случиться; а вдруг они пронюхают, что без нее тут не обошлось? При одной мысли об этом ее бросило в жар…

Ну нет, не может быть…

…Молодец Арна, прикинулась, как ни в чем не бывало, и попросила Антуна почитать газету вслух, когда все семейство после обеда сидело в гостиной.

Как же он раскричался! Через две двери было слышно, до чего он зол. И архитектор пустился в рассуждения; он говорил медленно и значительно, словно взвешивая каждое слово. Никогда еще не было у них такого переполоха.

Тетушка Раск сновала взад-вперед из столовой в кухню. Майса украдкой посматривала на нее: фрекен выглядела необычно и открывала кухонную дверь совсем не так деликатно, как всегда. Наконец-то и им досталось!

…Приходя по утрам к Транемам, Майса мучилась от страха и беспокойства, пока не узнавала, не появилось ли еще чего в газетах.

Статья о пьесе наделала много шума. По словам Арны, Теодор и все остальные считали, будто она была написана по заказу самого директора театра, который решил взять пьесу под защиту. Но понемногу суматоха улеглась, а Майса, глядя на них всех, потешалась в душе. Дай ей волю, она бы хохотала до упаду.

Хьельсберг все время осведомлялся о фру. Какая досада, ведь статью поместили как раз в их всегдашней добропорядочной газете! — вздыхал он. Ну и плут, поискать такого…

…В субботу вечером она только кончила платье Сингне и взялась за примерку, как вошел Антун и начал читать им вслух из вечерней газеты:

«В среду наш город был напуган заявлением, что среди нас скрываются злоумышленники, пышущие гневом и негодованием по поводу того, что в столичном театре осмелились поставить „Сватовство“. Мы кинулись в ружье и, смеем заверить уважаемых читателей, всю неделю трудились не покладая рук, чтобы напасть на след чего-нибудь, хоть мало-мальски похожего на надвигающуюся общественную бурю. Но царил полный штиль, нигде нельзя было заметить даже легкого дуновения. Обычный, несколько банальный фарс — вот единодушное мнение публики! Уважаемый рецензент, с такой готовностью взявшийся трубить военную тревогу, представляется нам сродни козлу, который захотел бодаться, но не нашел подходящего объекта…»

«Ну, теперь ему крышка!» — подумала Майса. Руки у нее так дрожали, что она едва справилась с примеркой…

— Я не сомневалась, что кто-нибудь выступит против этих преувеличений, — заявила фру, не отрывавшая взгляда от платья Сингне, и глаза ее под опущенными веками заблестели.

— Да, щелкнули его по носу, — торжествовал Антун. — В другой раз не будет зарываться.

— Вот видишь, милая Арна, — вмешалась Сингне, пытаясь маленькими зоркими глазками поймать в зеркале взгляд сестры, — здесь сказано черным по белому: все согласны, что это банальный фарс.

— Ничего подобного! Там написано: «несколько банальный».

— Они отвечают с таким превосходством, — заметила тетушка Раск. — Сразу видно образованных людей.

— Великолепно, великолепно! — ликовал Антун. — Его песенка спета, и, ей-богу, так ему и надо.

У Майсы было такое чувство, будто что-то стряслось, скандал на весь город, последствия которого трудно предугадать… Она только радовалась тому, что на неделю отделалась от фру и сейчас будет дома.

И кто же, как не Хьельсберг, очутился перед ней на углу, когда она собиралась свернуть на свою улицу! Похоже, что он стоял здесь и поджидал ее.

— Ну вот, йомфру, сегодня мы потерпели горестное поражение… — Он шутил, но она сразу поняла, что статья его расстроила.

— Нет, не такой уж я сумасшедший, чтобы сражаться из-за этой пьесы! — пробормотал он. — Но все-таки они свое получили. Моя статья ударила по больному месту, и в том доме, где вы шьете, я им всем досадил. А сегодня они, наверно, торжествуют? Как фру? Поди, сказала, что статья на редкость хорошая?..

Он так и кипел, она это ясно видела. Словно не замечая ее, он продолжал рассуждать сам с собой.

— Но я могу утешаться тем, что скрестил с ними шпагу ради дамы, — смеялся он. — А как известно, чистая совесть всегда вызывает нападки. К тому же должен сказать, что полезно слегка разнообразить свои неприятности. Слишком много огорчений одного и того же свойства действуют утомительно.