Станислав Виткевич - Прощание с осенью

Все ощетинилось и оставалось ужасным, его комната и сам он все еще были «не те», он пока наполовину находился в другом мире, вывернутом наизнанку жутким действием кокаина, но в любом случае был уверен, что через минуту он заснет и что он, как и прежде, любит Зосю, ее, единственную. Он с отвращением попробовал читать апологию гомосексуализма Жида, потом наконец заснул. А когда проснулся (в шесть вечера), зажег свет и увидел свое желтое атласное одеяло, такое же, как всегда, и оно больше не щетинилось против него, он погладил его, как любимую кошку или собаку. А все угрызения совести с помощью старой формулы трансформировал в «еще большую» любовь к жене. Зося, для которой была мучительна последняя фаза нерешительности Атаназия, только теперь его по-настоящему полюбила. Она могла позволить себе привязаться к нему так, как она хотела. Уплывали дни (всего три), тихие и спокойные. Было очень хорошо. Только город бурлил все сильнее, от самого дна, а там, наверху, вожаки толпы вытворяли удивительные вещи. Назревало новое pronunciamento.

Глава VI

ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Часть I

ПОДГОТОВКА

Князь Препудрех ничего не сказал «княгине» о признаниях Атаназия. Его заклинило в себе со страшной силой, превосходившей все его прежние мечты о силе. Он вообще решил победить демона, сделав из полученной от Атаназия тайны новое оружие в этой неравной борьбе. Теперь он знал наверняка, что та сила, против которой ему предстоит выступить, злая сила, и злом же решил ее победить. Под влиянием кокаиновых ненормальностей все представлялось ему легко осуществимым и простым. Он пока не видел, какие препятствия ему предстоит преодолеть. В данный момент речь шла об обезвреживании ревности. Систематические измены и создание противовеса для положительных чувств должны были стать главными средствами в достижении этой цели. Препудрех в тот вечер на самом деле обрел нечто новое. Основательно замаскированный в психическом плане, он вошел в девять утра во дворец Берцев, предварительно (на всякий случай) изменив Геле с одной из девчонок Зези, с которым он навек подружился. Зезя был восхищен его импровизациями в наркотическом состоянии, вступающими уже в стадию полного, но все ж таки имеющего некую интеллектуальную конструкцию музыкального нонсенса, который он сам, как уже признанный и все-таки настоящий артист, позволить себе не мог, и вот Зезя, уже сытый славой, решил воспитать из него новый, последний тип музыканта, в котором это мучающееся в смертельных конвульсиях искусство нашло бы наконец свое окончательное завершение. Это придало совершенно новую ценность жизни князя. Он вернулся нагруженный специальными книгами и сразу после купания и завтрака, не ложась ни на минуту, взялся за работу, бренча время от времени на пурпурного лака пианино и пиша с трудом какие-то дикие музыкальные каракули красными чернилами — успел, видать, заразиться краснотой дома Берцев. Он вдруг ощутил себя артистом — какое счастье! Перед ним блеснула далекая перспектива свободы и доселе неизвестной ему психической разнузданности, этой возможности позволить себе все, и даже перспектива славы. Он все еще находился под воздействием наркотика, а поскольку потреблял его довольно умеренно, то чувствовал себя, во всяком случае пока, прекрасно.

Удивленная столь ранним бренчанием (Препудрех обычно вставал около часу), Геля тут же побежала в мужнины покои. Вчера они расстались без малейших переживаний, умственных и чувственных. Имея в виду перспективу кокаиновых посиделок у Ендрека, князь не изнасиловал ее, как обычно, и впервые со времени венчания вышел из дома поздним вечером, не спрашивая разрешения. Это были ненормальные симптомы. Когда вошла княгиня, одетая в черную с серебром пижаму (в память о заглавии книги стихов Лехоня, которого изо всего «Скамандра» она обожала по-настоящему и лишь в память о нем иногда утром отступала от общего принципа красноты, унаследованного еще от прабабки в девичестве Ротшильд, из худородной ветви), Препудрех, обернутый в вишневый бархатный халат, точно такой, в каком он видел когда-то в детстве одряхлевшего Шимановского за работой, отпрянул (слегка испуганный) от пианино. Но тут же взял себя в руки: последняя измена здорово придала ему сил. Они взглянули друг другу в глаза.

— Я вижу, ты наглотался какой-то дряни: у тебя совершенно невозможные зрачки.

— Не наглотался, это творчество, — ответил он таким тоном, что Геля насупила брови и отвернулась.

В качестве объекта для супружеско-покаянных целей Азик мог быть хорош только в состоянии полной покорности, завершаемой каждодневным неистовым изнасилованием, от которого в конечном счете, если бы не ее чувство христианского долга жены, она легко могла бы каждый раз уклониться с помощью системы чисто интеллектуальных спровоцированных «конфузов». Соединение интенсивности эротических переживаний с выполнением этого долга было последним жизненным произведением Гели, которым в глубине души она очень гордилась. Тщательно вглядевшись в глаза мужа, она почувствовала, что что-то изменилось. Неужели даже этот бедный Препудрех был способен к каким-то глубинным трансформациям?

— Я начинаю серьезно заниматься музыкой, — продолжил князь с оттенком до сих пор не замечавшегося превосходства. — Всё. Хватит с меня этой бездеятельной жизни. Зезя Сморский пророчит мне блестящее будущее — если я не слишком многому научусь. Все-таки кое-какие основы надо иметь: но не больше, чем знание каллиграфии и орфографии для поэтического творчества. Недели через две я уже буду в состоянии записывать то, что до сих пор только играл и тут же после исполнения забывал. В качестве вспомогательного средства я покупаю себе крамерограф — машинку для записи импровизаций, уже выписал из Берлина. — Он позвонил. Вошел лакей. — Петр, отнеси это немедленно на почту: это экспресс.

Геля смотрела на него с растущим изумлением и нескрываемым недовольством. Жертва ускользала, католическое равновесие дома было нарушено, причем — не с ее стороны. На нее повеяло какой-то незнакомой ей скукой; она была, как справедливо называют это французы, «contrarié»[51]. Успев хорошо узнать трусость мужа, она решила «обескуражить» его в другом. Ее лишь удивляла в нем способность преодолевать это состояние, правда ценой траты безумного количества психической энергии. «Может, и в самом деле настоящая смелость состоит в этом», — думала она, когда ей требовалось оправдать свое падение и признать за презираемым в глубине души мужем некую высшую ценность.

— Ты не знаешь, что происходит. Газет не читаешь, и ничто тебя не касается. Папа, как безумец, прилагает титанические усилия, чтобы остаться на плаву в грядущем перевороте и получить портфель министра сельского хозяйства, но все висит на волоске. Если эта революция не победит, то нынешние правители могут приговорить его к смерти. Он слишком сильно взял сторону крестьяноманов — пути назад нет.

— Меня-то как все это касается? Я — артист, Геля, ты больше не будешь стыдиться меня и называть пустышкой. Я сам оправдаю свое существование, без твоей помощи и твоего искусственного Бога, который мне бесконечно наскучил уже тем, что ты в него не веришь. Я на самом деле религиозен: au fond[52] я всегда был таким. Только твое крещение стало катализатором моего сознания.

Катализатором! Это уже была наглость. Последним усилием воли Геля сдержала взрыв. «И какие же выражения «это нечто» позволяет себе употреблять! И это нечто еще что-то смеет...» Ведь не могла же она спросить этого Препудреха, не разлюбил ли он ее случаем, не изменил ли ей — это было бы слишком смешно.

— Моего Бога, как ты говоришь, а вернее, как ты осмелился сказать, оставь, пожалуйста, вне дискуссии. Но зато...

— А никакой дискуссии и нет. Есть лишь констатация факта. Твое отношение к религии прагматично: ты уверовала для того, чтобы тебе стало лучше, а не в силу внутреннего императива.

— Прагматично! И он смеет в отношении меня употреблять  т а к и е  слова! Ты наверняка не знаешь, что это такое.

— Знаю, меня Базакбал научил. Он в своих мыслях более творческая натура, чем ты: семиты вообще способны только воспроизводить и переделывать.

Белый туман бешенства застлал глаза Гели. Она побледнела, и ее синие глаза блеснули чистой неудержимой злобой. Она была дьявольски прекрасна. Князь слегка стушевался. «Черт побери, у меня пока нет достаточно силы, чтобы справиться с ней, но погоди!»

— Ты сам прагматист. Твое отношение к музыке таково. Не обладая талантом, ты хочешь вымучить из себя артиста, чтобы тебе потом стало хорошо.

— Я — а р т и с т, и всё тут. Прошло то время, когда можно было беспричинно презирать меня. Искусство — не религия. Художником можно стать совершенно случайно — в чем угодно, — можно и чисто прагматически. Это никого не оскорбит. Но религия — другое дело: там не до шуток. Бог не терпит прагматистов. Разве что этот твой Бог сам прагматист. Ха, ха!