Тобайас Смоллет - Приключения Родрика Рэндома

Тем временем количество раненых столь возросло, что мы не знали, с кого начинать; тогда первый помощник напрямик заявил лекарю, что если тот немедленно не поднимется и не приступит к выполнению своего долга, он пожалуется адмиралу на его поведение и будет добиваться назначения на его место. Это увещание пробудило Макшейна, который никогда не был глух к доводам, затрагивавшим его интересы; он поднялся и для укрепления храбрости несколько раз приложился к своей фляжке с ромом, которую охотно передал капеллану и казначею, столь же нуждавшимся в таком дополнительном вдохновении, как и он сам. После такой поддержки он приступил к работе и стал рубить руки и ноги без всякого милосердия.

Винные пары, окутав мозг капеллана и присоединившись к прежнему его возбуждению, привели его в исступление. Он разделся донага, обмазал все тело кровью, и его едва удержали от того, чтобы он не выбежал на палубу в таком виде.

Джек Рэтлин, смущенный таким поведением, попытался утихомирить его бешенство уговорами; но, придя к заключению, что все его слова безрезультатны и такие проказы капеллана вызовут сумятицу, сшиб его с ног правой рукой и угрозами заставил пребывать в весьма унизительном положении. Но ром был бессилен вдохнуть мужество в казначея, который, стиснув руки, сидел на полу и проклинал тот час, когда покинул мирное занятие пивовара в Рочестере, чтобы жить такой беспокойной и ужасной жизнью.

В то время как мы потешались над этим беднягой, ядро попало в уязвимое место корабля и, пролетев через кладовую казначея, вызвало страшный грохот и опустошение среди кувшинов и бутылок; это привело Макшейна в такое расстройство, что он выронил свой скальпель и, упав на колени, громко прочел «Pater noster»[58]; казначей опрокинулся навзничь и остался лежать неподвижно, а капеллан впал в такое буйство, что Рэтлин не мог его удержать одной рукой, и мы вынуждены были запереть его в каюте лекаря, где он несомненно выкинул тысячи сумасбродств.

Тут спустился к нам мой старый враг Крэмпли со специальным приказом, как он сказал, доставить меня на шканцы для перевязки легкой раны, нанесенной капитану осколком; причина, по коей он почтил меня таким служебным поручением, заключалась в том, что если бы я по дороге был убит или выведен из строя, моя смерть или увечье нанесли бы меньше ущерба команде корабля, чем смерть или увечье доктора или первого помощника. В другое время, пожалуй, я мог бы оспаривать этот приказ, на который я имел право не обращать внимания; но, соображая, что моя репутация зависит от моего согласия, я решил доказать моему врагу, что боюсь не больше, чем он, подвергать себя опасности.

Поэтому я захватил с собой все необходимое для перевязки и последовал немедленно за ним на шканцы, невзирая на дым, огонь, грохот и адское кровопролитие. Капитан Оукем стоял, прислонившись к бизань-мачте, и как только увидел меня одетым в рубашку с засученными до плеч рукавами и с руками, залитыми кровью, выразил неудовольствие, нахмурив лоб, и спросил, почему не пришел сам доктор. Я сказал, что Крэмпли вызвал меня, якобы получив на то специальный приказ; капитан, по-видимому, удивился и пригрозил после боя наказать мичмана за то, что он слишком много себе позволяет. Меня он отослал назад, приказав сказать Макшейну, что капитан ждет его без промедления.

Я вернулся невредимый и передал поручение доктору, который решительно отказался покинуть пост, предписанный ему его инструкциями, после чего Морган, завидуя, должно быть, мне, показавшему себя храбрецом, взялся за это дело и с большим бесстрашием поднялся наверх. Капитан, натолкнувшись на упрямство лекаря, дал себя перевязать и поклялся, что посадит Макшейна под арест, как только закончится бой.

Глава XXXIII

В стенах сделан пролом, наши солдаты идут на приступ и занимают форты без сопротивления. — Наши моряки одновременно захватывают все другие укрепления у Бокка Чика и овладевают гаванью — Добрые последствия этого успеха — Мы продвигаемся ближе к городу — Находим покинутыми два форта и канал, заблокированный затопленными судами, который, однако, нам удается очистить — Высаживаем солдат у Ла-Кинта — Преодолеваем сопротивление отряда милиции — Атакуем крепость Сен-Лазар и отступаем с большими потерями — Остатки наших войск вновь погружаются на суда — Попытка адмирала взять город — Описывается организация экспедиции

После четырехчасового обстрела крепости мы все получили приказ высучить якорные цепи и отойти; но на следующий день сражение возобновилось и продолжалось с утра до полудня, когда вражеский огонь из Бокка Чика стал ослабевать и к вечеру затих.

В крепостной стене был сделан нашей береговой батареей пролом, достаточный для того, чтобы пропустить среднего размера павиана, если бы тот нашел способ добраться до него; и наш генерал положил итти на приступ этой ночью и приказал для этой цели послать отряд. Провидение было дружески к нам расположено и вселило в сердца испанцев решение покинуть укрепления, которые разумные люди могли бы удерживать до дня страшного суда против всех сил, какими мы располагали для атаки.

А в то время, когда наши солдаты захватили без сопротивления вражеский вал, та же удача пришла на помощь нашим морякам, овладевшим фортом Сен-Джозеф, батареями на фашинах и одним испанским военным кораблем; три другие корабля были подожжены либо затоплены врагом, чтобы они не попали нам в руки.

Взятие этих фортов, на силу которых испанцы главным образом полагались, утвердило наше господство над внешней гаванью и вселило в нас великую радость, так как мы рассчитывали, что встретим лишь слабое — а то и никакого, — сопротивление со стороны города; и если бы несколько крупных наших кораблей подошло незамедлительно, прежде чем испанцы оправились от смятения и отчаяния, вызванного нашим неожиданным успехом, вполне возможно, что мы закончили бы все дело к полному нашему удовлетворению без дальнейшего кровопролития. Но этот шаг наши герои почитали варварским оскорблением врага, попавшего в беду, и дали ему передышку, какую он пожелал, чтобы собраться с силами.

Тем временем Макшейн, воспользовавшись этим всеобщим ликованием, явился к нашему капитану и защищался столь успешно, что восстановил себя в его добром мнении; что до Крэмпли, то ничего достопримечательного больше не было в его обхождении со мной во время боя. Но из всех последствий победы самым благодетельным было изобилие пресной воды после того, как мы страдали в течение пяти недель на казначейском рационе в одну кварту per diem[59] на каждого в жаркой зоне, где солнце стояло над головой и тело столько теряло влаги, что и галлон жидкости едва ли мог возместить утраченное в течение суток. Надо принять во внимание в особенности то, что наша еда состояла из гнилой солонины, которую матросы называли ирландской клячей, соленой свинины из Новой Англии{52}, не походившей ни на рыбу, ни на мясо, но по вкусу напоминавшей и то и другое, сухарей того же происхождения, двигавшихся, как часовой механизм, по собственному побуждению, благодаря мириадам обитавших в них червей, а также масла, выдаваемого полупинтами и похожего на присоленную колесную мазь. Вместо слабого пива, каждый получал утром три порции по полквартерна{53} рома или бренди, разбавленного водой, но без сахара или плодов для улучшения вкуса, почему матросы весьма удачно назвали эту смесь «Нужда».

Такое ограничение провизии и воды отнюдь не было вызвано нехваткой их на борту, ибо в то время на корабле пресной воды было вполне достаточно для полугодового плавания при ежедневном рационе в полгаллона на каждого; но этот пост, мне кажется, был наложен на команду корабля как эпитимия за ее грехи либо с целью замучить ее, вызвав презрение к жизни, чтобы она стала отважной и не считалась ни с какой опасностью.

Сколь бесхитростно рассуждают те люди, которые приписывают высокую смертность среди нас дурной провизии и недостатку воды! Или утверждают, что много драгоценных жизней можно было спасти, назначив бесполезные транспорты для доставки армии и флоту свежих запасов, морских черепах, фруктов и другого провианта с Ямайки и соседних островов!

Но ведь те, кто умер, нужно надеяться, отправились в лучший мир, и тем легче было прокормить тех, кто выжил!

Итак, немало людей осталось лежать перед стенами Сен-Лазар, где они повели себя, как мастифы{54} на их родине, которые закрывают глаза, бросаются в пасть к медведю и в награду за свою доблесть погибают с размозженной головой.

Но вернемся к моему повествованию.

Поставив гарнизоны в занятых фортах и захватив высаженную раньше артиллерию и солдат (это заняло больше недели), мы двинулись ко входу во внутреннюю гавань, охраняемую с одной стороны сильными укреплениями, а с другой — небольшим редутом, перед нашим приближением покинутыми, и нашли, что вход в гавань заблокирован несколькими старыми галионами и двумя военными кораблями, которые неприятель затопил в канале. Тем не менее, мы ухищрились открыть проход нескольким судам, произведшим высадку наших войск у того места неподалеку от города, которое называется Ла-Кинта, где после слабого сопротивления испанского отряда, препятствовавшего высадке, войска разбили лагерь с целью осадить крепость Сен-Лазар, возвышавшуюся над городом и занимавшую командные высоты.