Тобайас Смоллет - Приключения Родрика Рэндома

— Нечего сказать, похоже на правду! — воскликнул Макшейн — Какая охота писать греческими буквами, если не боишься, что прочтут написанное! Но что вы там толкуете о греческих буквах! Вы думаете, я такой невежда в греческом языке, что не могу отличить греческие буквы от таких, которые не больше греческие, чем китайские! Я не уступлю ни вам, ни вашим соотечественникам в знании греческого языка!

И с беспримерной наглостью он произнес какие-то невнятные слова, которые, по звукам, очень походили на ирландские и приняты были за греческие капитаном, каковой воззрился на меня с презрительной усмешкой и вскричал:

— Что! Нашла коса на камень?!

Такая совершенная уверенность этого ирландца заставила меня улыбнуться, и я предложил передать спор на разрешение кому-нибудь на корабле, знающему греческий алфавит. Тогда снова привели Моргана и рассказали, в чем дело, он взял мои записи и без колебаний прочел целую страницу по-английски, решив препирательства в мою пользу. Но доктора это нисколько не устыдило, и он заявил, что Морган был посвящен в тайну и все сочинил сам. Оукем сказал:

— Я вижу, они оба в сговоре.

И тут же отправил моего товарища назад, хотя я предлагал, чтобы каждый из нас в отдельности прочел и перевел любую главу или стих из принадлежащего ему греческого евангелия, после чего станет окончательно очевидным, кто из нас говорит правду — мы или лекарь. Не обладая достаточным красноречием, чтобы убедить капитана в том, что тут не может быть сговора или плутовства, я просил позвать кого-нибудь из знающих греческий язык, которые смогли бы беспристрастно меня испытать.

И вот на палубу была вызвана вся команда корабля, — офицеры и матросы, — и им объявили, что все знающие греческий язык должны подняться немедленно на шканцы.

После короткого молчания поднялись два матроса с фок-мачты, которые, по их словам, обучились греческому языку у греков из Морей во время плаваний в Левант. Капитан возликовал, услышав об этом, и сунул мой дневник одному из них, но тот откровенно сознался, что не умеет ни читать, ни писать, второй проявил то же невежество, но заявил, что может говорить по-гречески с любым человеком на корабле и, отнесясь ко мне, произнес несколько фраз на варварски изуродованном языке, которых я не понял.

Я сказал, что современный греческий язык столь же отличается от языка, на котором говорили и писали древние, как ныне употребляемый английский — от языка древних саксов времен Хенгиста{51}, поскольку же я изучал только подлинный греческий язык, на котором писали Гомер, Пиндар, евангелисты и другие великие люди древнего мира, нельзя полагать, будто я должен знать несовершенное варварское наречие, выросшее на развалинах первоначального языка и почти не сохранившее никаких следов древних выражений, но ежели доктор Макшеин, притязающий называться знатоком греческого языка, сможет поддерживать разговор с этими матросами, я готов отречься от всего, что утверждал, и понести любое наказание, какому он меня подвергнет.

Не успел я произнести эти слова, как лекарь, зная, что один из этих парней его соотечественник, обратился к нему по-ирландски и получил ответ на том же языке; засим между ними завязался диалог на языке, какой они назвали греческим, а прежде, чем они рискнули пойти на такую дерзкую ложь, им пришлось обеспечить себе молчание другого матроса, которого его сотоварищ предупредил на языке Морей.

— Я так и знал, — сказал Оукем, — что в конце концов мы поймаем плута! Отвести мошенника назад. Я считаю, что его нужно вздернуть,

Мне нечего было больше сказать в свою пользу перед судом, столь пристрастным в своей злобе и защищенным невежеством против истины, и я, не сопротивляясь, позволил отвести себя к моему сотоварищу, который, услышав от меня подробности моего судебного разбирательства, воздел руки и возвел глаза к небесам и испустил страшный стон; не отваживаясь облегчить свои размышления речами, ибо часовой мог подслушать их, он затянул валлийскую песню, которую сопровождал тысячью гримас и неистовых жестов.

Глава XXXI

Я обнаруживаю, что матросов подкупили для показаний против меня, благодаря ссоре между двумя свидетелями, вследствие этого я получаю свободу и убеждаю Моргана согласиться на тех же условиях — Злоба Макшейна. — Мы прибываем к Ямайке, откуда вскоре идем к Испаньоле для соединения с вест-индской эскадрой — Мы запасаемся водой, снова пускаемся в море и приходим к Картахене — Размышления о наших действиях там

Но вот вследствие ссоры, возникшей между двумя современными греками, один из них, в отместку другому, пришел к нам и раскрыл тайну диалога Макшейна, как я разъяснил ее выше. Это разоблачение дошло до слуха доктора, сознававшего, что нам представляется возможность оправдаться перед военным судом (мы приближались к Ямайке) и вместе с тем уличить его, Макшейна, в предумышлении и невежестве, а потому он столь успешно вступился за нас перед капитаном, что через несколько часов мы получили свободу и приказ вернуться к исполнению своих обязанностей.

Для меня это было счастливым событием, так как все мое тело было обожжено солнцем, а все члены оцепенели от неподвижности; но мне еле-еле удалось убедить валлийца, чтобы тот согласился на такую милость, ибо он предпочитал в своем упрямстве остаться в оковах впредь до оправдания его военным судом, который, как он верил, воздаст должное его врагам.

Наконец я указал ему на ненадежность исхода судебною разбирательства, на преимущества и влиятельность его противников и обольстил его надеждой на то, что он даст выход своему желанию отомстить, расправившись собственноручно с Макшейном по возвращении в Англию. Этот последний довод имел для него больший вес, чем остальные, и убедил его спуститься вместе со мной в кубрик; как только я вошел туда, воспоминание об усопшем друге пробудилось во мне, и мои глаза наполнились слезами. Мы уволили нашего вероломного юнгу, несмотря на его слезы, мольбы и покаяния в содеянном; но совершили это после того, как он сознался нам, что лекарь подкупил его дать показания против нас парой чулков и двумя старыми клетчатыми рубашками, которые у него уже отобрал слуга лекаря.

Когда доктор прислал нам ключи от наших сундучков и шкапов, мы задержали посланца, пока не освидетельствовали их содержимого; мой сотоварищ, обнаружив, что его чеширский сыр съеден до корки, бренди выпит и луковицы исчезли, пришел в ярость, которую излил в проклятиях и поношениях на слугу Макшейна, угрожая судебным преследованием за воровство. Парень в свою очередь клялся, что у него не было ключей вплоть до того момента, когда его хозяин поручил ему отнести их нам.

— Клянусь погом, — кричал Морган, — который есть мой судья и мое спасение, кто пы ни стянул мою провизию, но он вшивый, нищий, негодный мошенник! И, клянусь душой моих предков, я подниму дело и опвиню его и предам суду, если только узнаю, кто он такой!

Случись это несчастье на море, где нельзя было возместить потерю, вероятно сей потомок Карактакуса окончательно лишился бы рассудка; но когда я заметил, что этой пустячной беде легко пособить, он слегка успокоился и примирился с происшедшим.

Немного погодя после этого припадка бешенства в каюту вошел лекарь под предлогом достать что-то из аптекарского шкапа и, улыбаясь, поздравил нас с освобождением, которого, по его словам, с большим трудом ему удалось добиться у капитана, справедливо разгневанного нашим поведением; но он, доктор, поручился за нас и надеется, что мы не дадим ему повода раскаиваться в его доброте. Без сомнения, он ожидал признательности нашей за эту мнимую услугу, так же как и общей амнистии за прошлое; но он имел дело с людьми, которые не так легко могут простить обиды, как он воображал, или забыть, что если мы и обязаны были освобождением его предстательству, то виновником наших бедствий был он. Я сидел молча, а мой сотоварищ ответил:

— Что там говорить! Это неважно. Пог читает в сердцах людей, всему есть время, как сказал мудрец, время есть просать камни и время есть сопирать их вновь…

Лекарь, по всем признакам, был в замешательстве, услышав такой ответ, и с раздражением вышел, шепча что-то вроде: «неблагодарность», «негодяи», на что мы не сочли нужным обратить внимание.

Наш флот, соединившись с другим, нас поджидавшим, стоял на якоре около месяца в гавани Порт Ройял на Ямайке, и в течение этого срока немало было проделано, несмотря на клевету иных людей, утверждавших, что здесь мы ровно ничего не делали, — стояли на якоре, выжидая погоды, подходящей для задуманного предприятия, с той целью, чтобы вест-индская эскадра, извещенная о нашем прибытии, могла бы присоединиться к нам с запасами снаряжения и провианта у западной оконечности Испаньолы, откуда мы могли бы прямо итти на Картахену, прежде чем противник займет выгодное положение для обороны или догадается о нашем замысле.