Павел Вяземский - Письма и записки Оммер де Гелль

Два молодых человека были пойманы на месте преступления; каждому из них присудили по 100 палочных ударов и более 25 кнутом; это был отец того самого молодого человека, который открыл виновных. Два человека были захвачены в поле во время воровства арбузов; один из них был присужден к 125 палочным ударам; другой заслуживал примерного наказания: он был поставлен сторожить поля с арбузами и, за злоупотребление доверием, занесен в список и должен был получить 150 палочных ударов и 40 — кнутом. Этот бедный старик был очень жалок. Но я поставила себе в обязанность не вмешиваться. Последний или, вернее, последняя была женщина 40 лет, вдова деревенского кучера, умершего полгода тому назад. Эта женщина была вне всякой дисциплины: предавалась пьянству и скрыла капитал, не заявив о нем; будучи по рождению своему из чужого села, она не менее других, подчинялась тем же правилам. По распоряжению она была снова отправлена в деревню. Ее присудили к 140 палочным ударам и 60 — кнутом; но в то же время по листку ей назначалось 350 палочных ударов и 120 кнутом. Последний столбец списка был просто озаглавлен словом «упрямство». Этого было достаточно для объяснения, в чем дело. Тут нечего было колебаться. Я дала себе слово и сознавала, что достоинство мое требовало молчания.

Чтобы войти в контору, я должна была перейти двор, обнесенный палисадником. Едва только управляющий отворил дверь, как пятеро осужденных все разом бросились к моим ногам. Я прошла сени и велела привести молодую осужденную и 2 пожилых женщин. Одна из них начала молодую сильно бить довольно толстою и сучковатою палкою. Они менялись по очереди. Это предупредительное внимание относилось ко мне. Услуга всегда делается мужчинами. Явился на сцену кнут и начал свое ужасное действие. Я подошла к наказываемой и к великому удивлению узнала, что она еще девушка. Она бросилась к моим ногам и горячо благодарила меня. Ее увели в сени. Комната мне показалась очень хорошо меблированной: два кресла красного дерева, с подушками из зеленого сафьяна, называемого Гамбс, по имени изобретателя, диван, обтянутый зеленым сафьяном, три стола, покрытые зеленым сукном, ширмы, графин с холодною водою и флакон одеколона, который заставил меня улыбнуться. Горничная, которой не нужно было соблюдать тех же осторожностей, как мне, прошла в сени. Я советовалась с моим оракулом; он сказал мне, что это необходимо.

Короткая расправа проконсула шла своим порядком. Трое были уже наказаны, в том числе и девушка, не испустив ни малейшего крика. Право, это было удивительно! Я вышла в сени, чтобы принять обычную благодарность. Они бросились к моим ногам и благодарили за наказание, заслуженное ими. Я приказала войти в комнату женщине 40 лет, которая по своим годам очень сохранилась и была красавицею: у нее были прекрасные зубы и красивый рот. Она бросилась к моим ногам и во все время, как ее жестоко наказывали, не проронила более ни слова. До наказания она была как бесноватая и страшно бранилась. Она снова бросилась к моим ногам и не имела более сил подняться. Я сделала знак моей горничной поднять ее. Я хорошо изучила выражение лица моей горничной; она была очень бледна и сильно дрожала, но превосходно сдерживалась. Две разбитые бабы подошли помочь ей унести умирающую.

Двое молодых людей, которых я только что благословила, пришли к управляющему узнать о решении вопроса о их свадьбе. Девушка была сосватана отцу молодого человека, а молодой человек — вдове. Она имела корову и двух свиней. Это была очень хорошая партия. Вдова выглядела прекрасною и сияющею, она бросилась к моим ногам, совсем ослабевшая и помертвевшая. Старик отец, 60 лет, имел зловещий вид висельника; он был старшиною в деревне и на коленях благодарил меня за союз с нею. Я оставила свою горничную присутствовать на таких же двух наказаниях, а сама в сопровождении управляющего, пошла отдохнуть на диван, который мне показался очень удобным. Я сидела на нем в продолжение трех наказаний и по очереди принимала благодарность с обычным коленопреклонением. Много было такого, к чему можно было придраться! Постановка сцены оставляла много желать. Все это было слишком грубо и устроено старшиною деревни, который был в одно и то же время и судьею, и ответчиком. Он воспользовался обстоятельствами, чтобы забрать себе эту молоденькую бабенку. У него был недурный вкус, потому что она была очень красива; он получал хорошее приданое для своего сына.

Я расточала свои милости. Двое стариков были только для числа. Чтобы не сделать неприятности своему соотечественнику, я ничего не сказала ему об этом. Мы выпили с влюбленными по стакану холодной воды и съели по большому ломтю арбуза, который в ожидании нас стоял на столе, очень красиво сервированном, о котором я совершенно позабыла, рассматривая комнату главного конторщика. Так называемый в деревне «главный конторщик» был в отсутствии.

Я прошла через контору к месту заключения. Там я увидела одного из каторжников с тяжелыми цепями на руках и ногах, с железною цепью на шее и толстым железным прутом в ногах. Мужик, покушавшийся на жизнь управляющего, оберегался строже. Суд в России очень быстрый, и, конечно, это есть верная защита для честных граждан. В своей книге я уже говорила об этом не один раз. Обвинение читалось перед судом. От господ управляющих, или вообще лиц, которым вверялось управление, требовалось удостоверение своею подписью важнейших фактов. Крестьян же допрашивали только о том, кормили ли их каждый день и не притесняли ли их. Если они говорили, что голодны, то палочными ударами убеждали их в противном. Если же они жаловались на несправедливость, то это считалось бунтом, и судья или управляющий подвергал их наказанию розгами, которое есть настоящая благодать. Чиновник судебного ведомства тотчас же являлся и брал бунтующих крестьян. Это называется в стране «повальным обыском». Двум каторжникам предстояло идти в Екатеринослав для наказания плетьми, затем — вырывание ноздрей и ссылка в Сибирь на всю жизнь. Я оставалась у них не более минуты, я просила его <управляющего> со слезами на глазах щадить себя из любви ко мне. Он казался очень тронутым. Это было для меня очень приятно.

Губернатор, узнав, что я буду у своего соотечественника, дал приказание ускорить суд. Губернатор поторопился наказать их в присутствии знаменитых путешественников. Мы слышали, что власти в России следят по стопам путешественников. Они к ним очень внимательны, но не скрывается ли под этим вниманием полицейская подозрительность, которой они проникнуты?

Выходя из тюрьмы, я взяла руку управляющего.

Мы возвращались от наказанных под руку, и все время беседовали о разных разностях; он рассказал один эпизод, который был мне немного известен еще в первой части моего рассказа.

— В одну прекрасную ночь, в последних числах марта месяца, привезли ко мне в хозяйской телеге, запряженной горячими лошадьми, молодую, 19-летнюю девушку, незаконную племянницу генеральши.

— Это была старшая сестра моей горничной, — перебила я его, — я думаю, и мать находится между вашими клиентками?

Он сделал знак согласия и затем продолжал рассказ:

— Эту молодую девушку следовало позорно высечь. Я встал с постели, чтобы помочь ей выйти из телеги. Следы наказания свидетельствовали, что по крайней мере ее секли 4 дня по нескольку раз. Я дал ей заметить, что это было мне известно. Я также увидел, что она была в таком положении от 4 до 5 месяцев. Я знал, что это все значит. Не в первый раз присылали мне подобный товар, и что делать в подобных случаях, мне было хорошо известно.

— Вы удвоили порцию и в то же время сделали ее сильнее, — сказала я, смеясь. — Вы их сечете на ночь, после того, как они вам служат за завтраком, как это делает генеральша.

— Вы сказали, сударыня, совершенно верно. После того, как ей дали 30 ударов плетью, я ее запер в чулан. После этого я снова пошел спать и на следующий день распорядился дать ей еще 25 розог по заведенному порядку, после чего я начал ее расспрашивать. Она молчала. Я снова распорядился высечь ее плетью: язык стал более развязным. Она мне призналась, что находилась несколько времени в связи с сыном генеральши, который только что был произведен в офицеры, что он один входил в ее комнату, когда ему было угодно. Генеральша с удовольствием смотрела на это и сама поощряла молодых людей, предоставляя им полную свободу. Однажды молодой человек, катаясь с гор с нею и ее сестрой, упал и расшибся. Он не выходил из комнаты около 8 дней. Генеральша приставила к нему молодую девушку, приказав ей ухаживать за ним день и ночь, в случае же сильной усталости заменить себя сестрою.

«Мы остались почти одни, и однажды ночью молодой человек воспользовался моей слабостью. Я не смела отказать ему, — сказала молодая девушка. — Ей-богу, я думала о нем лучше».

«Ваше положение не было так затруднительно, как вы думаете. Вы тогда уже были осуждены; это до вас не касается».