Эрвин Штриттматтер - Чудодей

— Догони, не пожалеешь!

Первая любовно-научная попытка Станислауса обещала стать довольно волнующей. Чемоданчик полетел в траву. Рюкзак плюхнулся наземь неподалеку. Станислаус поднял руки, словно охотился за бабочкой. Девушка бежала. Бежал и ее преследователь. Ее голые ноги перепрыгивали через ямы и копешки сена. Тяжелые башмаки подмастерья приминали цветы.

Когда в иссушенных в пекарне легких почти не осталось воздуха, Станислаус вдруг вспомнил о бароне Альфонсе. Никогда, ни при каких обстоятельствах этот опытнейший мужчина и любовник не стал бы до седьмого пота гоняться за одним поцелуем. Ему пришло на ум одно положение из «Искусства счастливой любви»: «Есть множество методов…» Так звучало то положение. «Желание и склонность, темперамент и финансовые возможности определяют метод. Если любовь хорошо подготовить, выигрываешь немало времени. Она сама наступит как дивная погода. Взойдет солнце любви, и ты будешь нежиться в его лучах». Почему бы ему не воспользоваться этим указанием? Он прекратил преследование, подтянул шнурки на ботинках, якобы скучая взглянул на бегущие облака и сделал вид, будто хочет вернуться к своим вещам. И глядь, любовь сама неслышно подкралась к нему. Хвала науке!

Он ощутил легкий удар в спину.

— Что это ты? Цену не снижаем!

Козья пастушка одернула платье, подошла к кустам и опустилась на землю. Станислаус понес свой поцелуй следом. Какое-то время они сидели, не глядя друг на друга. Этот нежный поцелуй воина, похоже, не очень-то волновал девушку. Станислаус вздохнул. Барон Альфонс и все добрые духи любви покинули его… Он вспомнил о Марлен. Девушка теребила травинку:

— Ну что, хочешь получить свою награду?

Станислаус кивнул.

— Не больно ты торопишься!

Он поспешил поцеловать ее, точь-в-точь как собачонка, которая норовит ухватить уже исчезающий хвостик колбасы. Ей стало его жалко, и она сама поцеловала его долгим, крепким поцелуем. О, разумеется, это был чудо-поцелуй, которому Станислаус благоговейно покорился. Поцелуй вкусный, как клубника! Они опять сидели молча, порознь. Девушка что-то напевала. Луг кружился вокруг Станислауса. Она взяла его руку и положила на свою прогретую солнцем ногу повыше колена. Она как бы признала его.

— Вот тут можно, а дальше — ни-ни!

Станислаус послушался. Рука его была робкой и нежной, как голубь перед новой голубятней. Он опять поцеловал девушку. Его ученость доставила девушке удовольствие.

— А если бы твоя рука не лежала там, где лежит?

— Что тогда?

— А ты попробуй!

— Да ты ж меня укусишь!

— А ты обо мне не думай.

Он попробовал, и за это она прикрыла его краешком неба.

Поздним вечером, весь трепеща, Станислаус ступил на мостовую города. Смотрите, люди, вот идет Станислаус! Великий покоритель страны любви. Один его взгляд — и девушки дрожат, как летние цветы на ветру. Он не заметил убожества гостиницы «На родине».

— Ты самый полоумный парень из всех, кого я тут перевидал, — сказал ему хозяин гостиницы. Он обнаружил Станислауса спящим на скамейке в палисаднике. — У тебя вши, что ли, водятся? Платить так и так придется.

Станислаус стряхнул с одежды бисер росы, умылся и отдал свою тарелку супа бородатому бродяге.

Счастье незаметное, как птица иволга, летело впереди него. Уже в третьей по счету булочной он получил работу.

— Старший подмастерье у нас захворал.

Станислаус пожелал старшему подмастерью долгой легкой болезни.

До деревни, где жила его девушка, было четыре часа пешего ходу. Четыре часа туда, четыре обратно, итого — восемь, два часа любви, итого — десять. Десять часов ходьбы и любви — такого за ночь не осилить. А не спавши и избегавшись — как стоять у печи? Итак, праздником любви станет воскресенье.

Он написал письмо: «Миа Клаус, Вильгельмсталь». Слова его были как шум весеннего ветра: «Ты была цветком в траве, а я был мотыльком. Благословенным мотыльком, для которого не заходит солнце».

Обратную сторону листка украшало стихотворение:

«Ветер травой играл,я по улице путь держал.На пути вдруг цветочек — глядь.Вот благодать!

Смехом меня завлек.Сердца покой уволок.Ротик я стал целовать.Вот благодать!

И прикоснулась рукак краешку счастья слегка.Рад был я небо обнять.Вот благодать!

Это на радость тебе писал твой возлюбленный Станислаус Бюднер».

…Хозяин оказался не из самых дружелюбных. Губы у него были такие, словно он всю жизнь играл на кларнете. Слова его крупинками соли падали на мягкую, как крендель, влюбленную душу Станислауса:

— Хотел бы я знать, о чем такие приблудные думают целыми днями. Боюсь, что завтра утром я обнаружу в хлебе твою туфлю.

Станислаус потел, вытаскивал булочки из печи, сбрызгивал их водой и скидывал с противня в стоявшие наготове плетеные корзины. Руки его сновали туда-сюда. Он носился взад и вперед, словно заключив пари с печью, но четыре дня подряд победителем выходила печь. Она выплевывала румяные, чересчур румяные булочки. Такие перепеченные булочки любил не только пастор, живший в неком городе, где девушки пахли цветущим шиповником. И лишь в субботу Станислаус выиграл соревнование с печью.

В воскресенье к полудню он готов был отправиться в путь. Хозяин с тревогой наблюдал за его сборами.

— Ты, часом, не думаешь, что старший подмастерье уже поправился? — Он заплатил Станислаусу за неделю ровно пятнадцать марок. Птица счастья иволга не переставала петь на жизненном пути Станислауса. — У тебя что, бабенка где-то здесь? — опять уже ядовито спросил хозяин.

— У меня здесь возлюбленная, невеста. — Станислаус гордо выпустил облако табачного дыма.

— Ну это не так страшно. Она поможет тебе промотать твои денежки. — Серое как мешковина лицо хозяина неприятно передернулось.

Станислаусу очень хотелось отдубасить этого злопыхателя, но в данном случае смирение было как нельзя более кстати. Он что, хочет опять потерять работу? Его смирение послужит любви. Любовь — это совсем не плохой бог.

Ленивый воскресный день. Станислаус шел по деревне. На улице не было ни души. Куры примостились в тени кустов. У пруда ребятишки прутьями баламутили грязно-зеленую воду. Крыша церковной башни мерцала от зноя. Вокруг надгробных крестов вились бабочки. Все было спокойно и буднично, только в сердце Станислауса кузнечиком прыгало предощущение радости. Он вспомнил о своей трубке. Облачка голубого дыма мешались с неподвижным летним воздухом. Перед гостиницей стояла плетеная коновязь. У коновязи толпились молодые пары, развязные, загорелые, краснощекие, они переговаривались и гоготали. На коновязи, болтая босыми ногами, сидела девушка. При виде этих ног сердце у Станислауса екнуло. Пары уставились на воскресного странника. Среди них сидела Миа. У Станислауса подкосились ноги.

— Эй, Миа, пойди помоги ему дотащить его трубку! — надрывался один из парней.

— Ха-ха, до чего трубка-то длинная, в нее даже петух с башни насрать может.

Миа смотрела на окна гостиницы и, казалось, не узнавала Станислауса.

— Да то же граф фон Попельштейн! — закричал один из парней, указывая на Станислауса. Вся компания покатилась со смеху.

Станислаус кинулся в кусты у околицы. Трубка барона Альфонса потухла. Крупные слезы капали на ее чубук. Надо ж такому случиться!

Не бывает такого горя, которое не смягчил бы сон. Станислаус заснул под шелест ветвей, как непослушный ребенок. Усевшись на редкий пушок у него над губой, летняя муха счищала пыль со своих крылышек. Из кармана пестрого пиджака у этого большого мальчика, где лежала подтаявшая плитка шоколада, выглядывало загорелое лицо барона Альфонса с аккуратно подбритыми усиками.

Ах эта надоедливая муха! Станислаус хлопнул себя по верхней губе. Ему удалось поймать назойливую жужжалку, и он, еще в полусне, раздавил ее между большим и указательным пальцами. А сколько крыльев у этого слепня, и какие жесткие, совсем как метелка мятлика. Он проснулся и хотел получше разглядеть этого чудо-слепня. Но это был не слепень, а метелка мятлика. Стебелек его держала в руке Миа. Солнце пронизывало кусты. Мир любви во всем блеске предстал перед Станислаусом.

Они сидели на лесной поляне. Миа прогнала его горе крепкими, жаркими поцелуями.

— Я многое могла бы тебе рассказать. Всю свою жизнь. Ты бы только удивлялся или плакал. — Она пристроила у него на коленях свои загорелые ноги.

— Расскажи!

— Это что у тебя в кармане, шоколадка, или мне показалось?

Он отдал ей шоколадку. Миа пальцем снимала растаявшее лакомство с бумаги и облизывала палец.

— Это будет слишком грустно, — сказала она, причмокивая. — Но самое смешное: у меня было два отца. Они дружили и оба ночью ходили к моей матери. У тебя такого еще не было?