Дзюнъитиро Танидзаки - МЕЛКИЙ СНЕГ (Снежный пейзаж)

На этом пока кончаю, жду твоего письма.

Кланяйся от меня Тэйноскэ, Эттян и Кой-сан.

Юкико. 8 сентября.

P. S. Утро нынче выдалось совсем осеннее. А какая погода у вас? Берегите себя.

В то утро, когда Сатико получила это письмо, в Асии тоже вдруг стало по-осеннему свежо. Проводив Эцуко в школу, Сатико и Тэйноскэ сидели друг против друга за столом и в ожидании завтрака просматривали утренние газеты. Неожиданно внимание Сатико — она читала сообщение о налёте японской авиации на Сватоу и Чаочжоу,[48] — привлёк доносящийся из кухни аромат кофе.

— Вот и осень, — сказала она мужу, подняв голову от газеты. — Тебе не кажется, что кофе сегодня пахнет сильнее обычного?

— Гм… — рассеянно пробормотал Тэйноскэ, не отрываясь от чтения.

В столовую вошла О-Хару с кофе. На подносе с краю лежало письмо от Юкико. Сегодня утром Сатико как раз подумала о том, что пора бы уже получить весточку от сестры — ведь минуло больше десяти дней, как они поселились на новом месте. Сатико поспешно вскрыла конверт.

Одного взгляда на торопливый почерк Юкико, по-видимому, с трудом улучившей минутку для письма, было достаточно, чтобы понять, сколько забот обрушилось на них с Цуруко в Токио.

О г-не Танэде Сатико знала только, что он — старший брат Тацуо и служит в министерстве торговли и промышленности. Видела она его всего лишь раз, на свадьбе Цуруко, и помнила весьма смутно. Судя по всему, Цуруко и сама не так уж часто встречалась с ним за всё годы своего замужества. Тацуо, хотя и прожил у г-на Танэды в Токио уже почти месяц, не постеснялся привезти к нему всю свою семью, ведь как-никак они братья. Но каково Цуруко и Юкико сознавать, что они обременяют людей, в сущности им незнакомых! К тому же на руках у них больной ребёнок, к которому потребовалось вызвать врача…

— Письмо от Юкико? — спросил Тэйноскэ, протягивая руку за кофейной чашкой. Он наконец дочитал свою газету.

— Да. Теперь я понимаю, почему от неё так долго не было известий. Им ужасно не повезло.

— А что такое?

— Вот, почитай. — Сатико протянула мужу три густо исписанных листка.

Через несколько дней Сатико получила отпечатанное типографским способом письмо — точно такие же Тацуо послал всем осакским знакомым и сослуживцам, пришедшим проводить их на вокзал, — в нём он благодарил за проявленное к ним внимание и сообщал свой новый адрес. От Юкико же никаких вестей больше не было.

В понедельник из Токио вернулся сын Отояна, Сёкити, ездивший туда, чтобы помочь семье Тацуо с переездом. В тот же день, выполняя поручение Цуруко, он явился в Асию и рассказал, как обстоят дела.

По его словам, переезд прошёл благополучно. В Токио, поделился своими наблюдениями Сёкити, дома, предназначенные для сдачи внаём, выглядят куда скромнее, чем в Осаке: двери, сёдзи и фусума[49] никуда не годятся — совсем дешёвенькие и хлипкие. Расположение в доме такое: внизу одна комната в два дзё, две комнаты в четыре с половиной дзё и одна в шесть дзё, а наверху одна комната в восемь дзё, одна в четыре с половиной дзё и одна — в три дзё.

Но если учесть, что в Токио циновки меньшего размера, чем в Осаке, получается, что комната в восемь дзё там практически такая же, как здесь в шесть дзё. Для большой семьи госпожи Цуруко дом явно тесен, там попросту негде повернуться.

С другой стороны, продолжал Сёкити, дом совсем новенький и выглядит опрятно. К тому же он обращён на юг, там всё время светло, не то что в доме на Уэхоммати. Сада, правда, нет, зато в округе много великолепных усадеб и парков, это один из самых тихих и респектабельных районов в Токио.

В двух шагах от дома пролегает оживлённая торговая улица со множеством лавок, магазинов и несколькими кинотеатрами. Всё это в новинку для детишек хозяйки, они ужасно рады, что приехали в Токио. Хидэо-тян уже поправился и с этой недели должен пойти учиться. Гимназия совсем рядом.

— А как Юкико?

— Госпожа Юкико здорова. Хозяйка не нарадуется на неё, говорит, что, пока мальчик болел, она ходила за ним лучше сиделки.

— Да, она и за Эцуко всегда ухаживала. Я уверена, что с нею Цуруко будет намного легче.

— Единственно жаль, что у госпожи Юкико нет своей комнаты, дом ведь ужасно тесный. Пока она спит в комнате наверху, где днём занимаются мальчики. Хозяин мечтает как можно скорее перебраться в дом попросторнее, а то, дескать, неудобно, что у Юкико-тян нет своего угла.

Сёкити был не в меру говорлив. Понизив голос, он продолжал:

— Хозяин очень доволен, что госпожа Юкико вернулась в их семью. Он боится, как бы она снова не сбежала, и изо всех сил старается ей потрафить.

После разговора с Сёкити Сатико более или менее представляла себе, как обстоят дела в Токио, но по-прежнему с нетерпением ждала вестей от Юкико. Молчание, сестры Сатико объясняла тем, что писание писем, хотя само по себе оно и не требовало от Юкико таких усилий, как от Цуруко, никогда не было её любимым занятием. К тому же, думала она, не имея своей комнаты, Юкико попросту трудно сосредоточиться.

Как-то Сатико позвала дочь и сказала:

— Эттян, напиши-ка письмо Юкико.

Эцуко выбрала открытку с изображением одной из кукол Таэко и написала «сестричке» несколько коротких фраз. Но, как ни странно, даже эту открытку Юкико оставила без ответа.

Спустя некоторое время, в вечер любования осенней луной,[50] Тэйноскэ предложил:

— Пусть каждый напишет сегодня стихотворение об осенней луне, и мы пошлём их Юкико.

Всё с радостью согласились, и сразу после ужина Тэйноскэ, Сатико, Эцуко и Таэко расположились в комнате на первом этаже с выходом на веранду, украшенную, как полагалось в этот день, веточками мисканта.

О-Хару растёрла тушь, и, развернув перед собой свиток бумаги, Тэйноскэ первый начертал сочинённое им пятистишие, потом Сатико и Эцуко добавили свои трехстишия, а Таэко — она была не сильна в поэзии — несколькими мазками кисти изобразила луну, выглядывающую из-за сосновых веток.

Сквозь просвет в облаках

луна наконец показалась.

Едва завидев её,

старые сосны в саду

протянули к ней свои ветви.

Тэйноскэ

Как хороша луна!

Но не хватает здесь

одной знакомой тени.

Сатико

Какая сегодня луна!

И сестричка глядит на неё

в дальнем городе Токио.

Эцуко

За этим следовал пейзажный набросок Таэко.

Прочитав стихотворения жены и дочери, Тэйноскэ внёс в них две небольшие поправки.

У Сатико поначалу было написано: «Но нынче в этом доме одною тенью меньше», — а в трехстишии Эцуко он заменил первую строчку: «О лунная ночь!» — на: «Какая, сегодня луна!»

— А теперь напиши что-нибудь и ты, О-Хару, — сказали служанке, и та, не долго думая, нацарапала своим мелким корявым почерком:

Из-за облаков

луна показалась

во всей своей красе.

Хару

Сатико вынула из вазы стебелёк мисканта и, отломив одну веточку, вложила её в свиток со стихами.

24

На стихотворное послание из Асии Юкико тотчас, откликнулась прочувствованным письмом: она-де не в силах передать радость, с которой читала и перечитывала присланные ей стихи. В тот вечер, писала Юкико, она тоже глядела на луну из окна комнаты на втором этаже. Их письмо пробудило в ней воспоминание о том, как в прошлом году она любовалась луной вместе с ними в Асии, будто это было вчера…

Затем в переписке с Юкико опять наступила долгая пауза.

После отъезда Юкико Сатико распорядилась, чтобы вместо сестры по ночам с Эцуко находилась О-Хару.

Но не прошло и двух недель, как девочка ни с того ни с сего возненавидела О-Хару и потребовала заменить её О-Ханой. Вскоре, однако, опала постигла и О-Хану, и тогда её место заняла О-Аки, служанка, помогавшая на кухне.

В отличие от многих детей её возраста Эцуко засыпала с трудом, ей непременно надо было поговорить на ночь с кем-нибудь из взрослых. Юкико всегда выслушивала её внимательно и терпеливо, но служанки на эту роль явно не годились — они засыпали прежде девочки. Это выводило Эцуко из себя, и чем больше она раздражалась, тем труднее ей было уснуть. Среди ночи она вскакивала с постели и, промчавшись по коридору, врывалась в комнату родителей.

— Не могу уснуть, — кричала она со слезами. — Эта противная О-Хару! Она только и знает, что храпеть. Не выношу её! Ненавижу! Я её убью!

— Успокойся, Эттян, — пыталась урезонить дочь Сатико. — Если ты будешь плакать, то и подавно не заснёшь. Не волнуйся. Попробуй внушить себе, что тебе безразлично, уснёшь ты или нет.