Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

любовь. С минутными наслаждениями, с бесконечными склоками, без брачного союза. Вряд ли человек уделял чему-либо еще столько энергии, сколько он уделяет полнейшей и необратимой дискриминации всего доброго, им же самим и придуманного. Философский репертуар Гезы мне хорошо известен, знаю, сейчас последуют рассуждения о мудрости истины и истине мудрецов, о давно назревшей потребности в создании государства философов, а так же восторженное восхваление Платона. Знаю также, что я, как обычно, отвечу словами того же Платона: «До чего же милые создания — эти люди! Постоянно врачуют, умножая и усугубляя тем самым свои недуги, и воображают, что их может исцелить какое-то необыкновенное средство, испробованное ими по чьему-то совету; но состояние их не улучшается, а, напротив, становится все хуже. И разве не так же комично, когда они прибегают к законодательству и воображают, что с помощью реформ можно покончить с гадостями и подлостью рода человеческого, не подозревая, что, по существу, они рубят головы сказочного змия…» Мы уже сотни раз играли в эту игру, и она порядком нам надоела, но что поделаешь, если ничего лучшего придумать не можем. Мой отец — уверяя, будто слышал от кого-то, хотя вполне возможно, что он сам придумал, но не решался признаться, что это его собственная сентенция, — любил повторять: истина похожа на виноград — надо дождаться, пока он созреет и станет сладким, но человек нетерпелив, срывает его зеленым. На сей раз Геза не развивает свою мысль дальше, а, повинуясь законам естества, тоже останавливается на обочине.

На фронте затишье. Кажется, будто фронта вовсе не существует. Меня захлестывают воспоминания о давным-давно минувших осенних вечерах. Скрипят брички, подводы, подымаясь по дороге к винограднику; из открытых дверей винокурен лампы отбрасывают свет в темноту, слышится заразительный смех, громкий, раскатистый, загадочный; на кострах шипит, поджариваясь, сало. Все это еще не ушло совсем, а в моем воображении уже возникает как нечто привлекательное, сладостное. Неужто это тоска по безвозвратно ушедшему? Мне жаль расставаться со всем, что у меня хотят отнять. Да и к чему мне думать о чем-то другом? Благодаря уловкам и счастливой удаче, именно здесь я вышел в люди: городская знать — пусть временно, пока все это не кончится, но все же приняла меня в свою среду.

— Пытаюсь представить себе, — тихо говорит Деше, глядя куда-то в темноту, — тот кромешный ад, который обрушится на город. Огненные трассы снарядов, сорванные крыши домов, взмывающие к небу языки пламени, мечущиеся в ужасе люди. Но не могу. Тысячи раз сам видел такое, ходил в атаку, оборонял развалины или бежал из них, и тем не менее не могу вообразить себе картину гибели. Возможно, потому, что мне очень хочется, чтобы Галд уцелел. А может, здесь и не дойдет до решительной схватки… Мать пыталась мне что-то сказать, изо всех сил пыталась, но ты ведь знаешь… Да, капитан Гредке поведал мне еще кое-что. Барону я не стал говорить, все равно бесполезно, он ведь уезжает отсюда. К тому же он совсем иными глазами смотрит на все — и на прошлое и на будущее.

Где-то в стороне Будапешта вспыхивает голубоватый луч прожектора. Взбираясь все выше и выше, он на миг освещает темное здание Королевского дворца, чем-то напоминающее сейчас огромный гроб. Затем вспыхивает еще один луч и еще… Втроем они лихорадочно ищут что-то среди лениво плывущих облаков. Рассыпая фейерверк огней, рвутся зенитные снаряды, но звук их разрывов долетает до нас гораздо позже.

— Видишь? Крепость.

— Вижу.

— Да… Знаешь, с этим самым Гредке я познакомился на фронте, под Шепетовкой. Он командовал гаубичной батареей, отличный артиллерист. В нашу последнюю встречу Гредке похлопал меня по плечу и сказал: «Может быть, снова будем соседями, вот было бы замечательно! Меня перебрасывают на дунайский оборонительный рубеж, венгров тоже туда подтягивают, дорогой Кальман, как-никак среди старых знакомых, лучше».

— Ты понимаешь?

— Что тут понимать?

— Дунайский оборонительный рубеж… Неужели дело дойдет до этого? Немцы обрекают столицу на гибель. Если Дунай станет фронтом, этого не избежать. Я уверен, что им усердно помогает наше командование. Приговоренный выступает на сей раз в роли подручного у палача и сам, желая оказать ему еще одну, последнюю услугу, набрасывает себе петлю на шею. Как-то студентом третьего курса я был в Крепости на экскурсии. Благоговейно обойдя залы Королевского дворца, мы зашли в «Балт» и там, попивая жидковатое пиво и закусывая солеными рогаликами, пустились в банальные рассуждения о великолепии прошлого. «Историческая фальшь, — сердито ворчал профессор Селдени, руководитель нашей кафедры, — склеп в стиле барокко над останками великолепного дворца короля Матяша; и если вам нравится, что Габсбурги придавили венгерское прошлое столь прочным могильным камнем, то хоть в моем присутствии не восторгайтесь этим». Каким далеким прошлым стали Габсбурги! И как близко дунайский оборонительный рубеж. Долго ждать не придется — и настоящее скоро придавит надгробная плита. А под развалинами не все ли равно какой дворец окажется погребенным глубже.

Возле винокурни стоит подвода Бартала, кони с хрустом грызут удила. Как бы это не кончилось худо, носатый подозрительно вертится возле нас, того и гляди, еще кого-нибудь приведет сюда.

— Слушай, Геза, сказал бы ты своему отцу…

— Сам не пойму, с ума он сошел, что ли!

Старик, свесив голову, дремлет. Лицо его затемнено абажуром лампы, освещен только лиловый массивный нос, похожий на спелый баклажан. В углу сидит еще кто-то — в рваной солдатской шинели, разбитых ботинках, обросший щетиной, со сморщенным, как у козы, лицом. Черт возьми, да ведь это же Ференц Фешюш-Яро. Он с трудом поднимается, подходит к старому Барталу и трясет его, пытаясь разбудить. Из соседней комнаты в длинных подштанниках высовывается заспанный Шорки, почесывается, что-то ворчит и закрывает дверь. Мы с недоумением переглядываемся. Деше тоже узнает Фешюш-Яро — вижу по его глазам. Геза первый обретает дар речи и с гневом набрасывается на отца:

— Ты что это придумал? Мы как с тобой уговаривались?! Я же сказал, что, кроме нас… Черт возьми, ты бы еще весь город сюда привез!

Бартал протирает глаза.

— Ну, наконец-то пришли! Ждал-ждал да и вздремнул малость. Мне пора бы обратно, ведь мать и ведать не ведает, где я шатаюсь в такую непогоду…

— Ты сначала ответь на мой вопрос!

— Ну, известное дело. Чего уж там… — Бартал встает, потягивается всем своим мешковатым телом, расправляет плечи, ноги и, беспомощно моргая, смотрит на нас. — Да сядьте же вы. Глядеть жалко — стоят и стоят…

— Я не сяду.

— Лучше б тебе сесть, сынок. Стоя ты всегда нервничаешь. Неприятностей и без того хватает, ты-то хоть не волнуйся. Какой-то шальной