Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Дорогой господин учитель, — говорит он, снова усаживаясь в кресло, — вы, может быть, неплохо знаете историю. Но мы ее делали. И я далеко не уверен, что это одно и то же. Что же тут достоверно? Господин секретарь управы упомянул о шестистах годах. Это не совсем точно: ровно шестьсот сорок… Семейный архив останется здесь, если у вас появится желание, можете проверить. Вы обнаружите в нем, что один из Галди был на стороне Фердинанда, а другой — при дворе Сапойяи[46]. Когда-то на Дяпе стоял замок, — если вы ходили туда собирать подснежники, то, наверно, видели развалины стен. В том замке после двухнедельной осады турки зарубили Болдижара Галди вместе с его семьюдесятью воинами. Сын Болдижара, Иштван, заручившись охранной грамотой и поддержкой будайского паши[47], начал восстанавливать этот замок. Мы сражались в рядах армии Ракоци и против Ракоци[48]. Представьте себе такую ситуацию: у Майтеня[49] один из Галди сложил оружие в борьбе с другим Галди. Два Галди пали на поле боя в сорок восьмом году возле Надьшалло и в Ваце[50], третий у стен Вилагоша[51] пустил себе пулю в лоб, а четвертый был адъютантом у австрийского генерала от артиллерии. Нелепая наша история. Можно сказать, глупейшая. Но у нее есть своя жестокая логика. Героев мы чтили, а благодаря соглашателям жили. Они сохранили родовое имение… Это, по вашим словам, низкая, беспринципная сделка. Но властелины маленькой страны зачастую оказываются в затруднительном положении независимо от того, аристократы они или нет. Они или вступают в сговор с более могущественными властелинами за пределами страны и сохраняют свою власть, или заключают союз с другими слоями населения внутри страны и тем самым обрекают себя на гибель. Кто же пойдет на это? Да и зачем? Богом данный народ все равно заведет себе новых хозяев, так не лучше ли по мере возможности сохранить старых. Нет, погодите, не перебивайте… Я задержу ваше внимание еще на одном и закончу. Известно ли вам заявление Палмерстона в английском парламенте в самый трудный период нашей борьбы за свободу? Да? Вот, значит, как выглядит дело венгров… Вы, интеллигенты, десятилетиями мучительно, в ожесточенных спорах ищете ответ на вопрос: кто же вы такие, венгры, собственно говоря, — Восток или Запад? Какая болтология, бог ты мой! Верхоглядство туристов. Глубокомысленные рассуждения тех, кто лишь побывал где-то однажды, но не жил там. Нет, господин учитель… мы ни то, ни другое. Мы — Центральная Европа. Ее нельзя ни стереть, ни уничтожить. Конгломерат враждебных друг другу, буйных, горластых народов, которым — именно потому, что каждый из них в отдельности варится в собственном соку несуществующего величия, — то с одной, то с другой стороны набрасывают на шею поводок. Думается… именно так будет и на этот раз. Если Запад, руководствуясь интересами гегемонии и военной стратегии, захочет отстоять, вернее, сможет удержать эту взбалмошную, но важную часть Европы, тогда я, несмотря на свои исторические прегрешения, вернусь в Галд и, если к тому времени от моего замка останутся одни руины, отстрою его заново. Но если они не смогут опередить советское наступление, что, к сожалению, наиболее вероятно, и в результате должны будут проявить умеренность в мирных переговорах, тогда… хоть слугам моим пока это и неизвестно, здесь уже ничто не будет принадлежать мне, я знаю это наверняка.

— Вы полагаете, что русская оккупация сможет изменить и весь уклад жизни?

— Дорогой мой, я скептик. Я ни во что не верю. Я только умозаключаю. У нас — что касается руководства и управленческо-чиновничьего аппарата — утвердились традиционные крайности. Середины нет. Или куруц[52], или наемник… или Кошут, или Франц-Иосиф… А с девятнадцатого года и того хуже. Или белый, или красный. Создать такой общественный строй, как, например, английская демократия, у нас просто некому — ни в верхах, ни в низах.

Он тушит сигару, встает и снова наполняет рюмки.

— Я весьма рад встрече с вами, — говорит он и выпивает свой коньяк.

Ему не хочется продолжать спор, выслушивать возражения Деше, а еще меньше — мои. Тем лучше. Мне кажется, что железной логике категорических суждений барона мы могли бы противопоставить разве что свое неосознанное недовольство, бессвязные обрывки мыслей И предположений. Это злит меня, и злюсь я скорее на себя, чем на Галди. Этот человек, хотя бы с точки зрения генеалогии одной семьи, ясно представляет себе свое положение и со всей беспощадностью делает необходимые выводы. Он нашел в себе мужество сделать именно то, на что мы оказались неспособны. Несмотря на шестьсот сорок лет, а может, благодаря им, он чуть ли не фанатически себялюбив. Причем себялюбие его активно.

Спускаясь по лестнице, барон спрашивает:

— Господин старший лейтенант, какого вы мнения о русских? Я знал в Лондоне одного их дипломата, он очень гордился тем, что они обучили всех грамоте. Но, конечно… не это помогло им дойти до Дуная. Подозреваю, что они научились и кое-чему другому.

— Я слишком мало знаю их. Правда, в университете занимался славистикой, но…

— Это любопытно. Вы, как говорится, словно в воду глядели. Значит, владеете русским?

— Более или менее. Но это ничего не значит. Меня интересовал только их язык, литература, история… и все.

— Зато на фронте вы, вероятно, познакомились и с русской действительностью?

— Никому бы не пожелал такого знакомства.

Идет дождь. Йожеф провожает нас до самых ворот, освещая дорогу фонарем с синим стеклом. Его прохудившиеся галоши хлюпают по грязи. Я ищу мелочь, старый слуга откланивается, желает господам спокойной ночи. По дороге на виноградники, в промозглой кромешной тьме, Галлаи чуть ли не со стоном освобождается от чрезмерного количества выпитой жидкости.

— До чего же застенчивая скотина человек, — сонно бормочет он, — попадет в шикарный салон и готов лопнуть, но не осмелится выйти по нужде. Между прочим, барон тоже не более чем червяк. Уползает прочь, чтоб на него не наступили. Нечего сказать — человеческая иерархия: нищий червяк, почтенный червяк, благородный червяк, сиятельный червяк, черт бы их побрал, не хватало еще, чтобы я в штаны напустил.

— Нет, — внезапно произносит Геза, и в голосе его звучит сдерживаемое доселе негодование, — не верю, что все это происходит ради того, чтобы в мире опять ничто не изменилось. Дубину надо выбить из рук человека. Раз и навсегда. И вместо нее дать миру идеал, да, идеал, — сила уже всем осточертела.

У меня нет никакого желания спорить; если в этом не было смысла в замке, то здесь и подавно. Идеал и человек? Страстная, капризная