Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

— Совершенно правильно изволите употреблять от осени до весны, — поддакивает священник, отваживаясь принять участие в разговоре. — Когда у человека к непогоде начинается ломота в костях, крепкие напитки очень даже хорошо помогают.

— Особенно к дождю, — с досадой и вместе с тем с почтением отзывается секретарь управы, не спуская глаз с барона, — в осеннюю пору как заладит, конца не видно. У меня, правда, кости не ломит, зато голова разламывается. Весь день не дают покоя, знай теребят насчет подвод; в нашей деревне военных мало, но каждый норовит ездить на персональной подводе, а если дороги развезет, то крестьян и палкой не выгонишь на извоз.

— К тому же, — вставляет Галлаи, изрядно осоловевший от выпитых вперемежку напитков, — если русские начнут стрелять им в зад, тогда совсем дело плохо. Крестьяне более чувствительны к пулям, чем к погоде.

Священник предупредительно покашливает. Секретарь управы начинает спешно сетовать на то, что свекла все еще в поле и вряд ли удастся вывезти ее оттуда.

— Летом, — продолжает Галди, словно придерживаясь какого-то заключенного между ними соглашения говорить о чем угодно, только не о войне, — лучше всего сухие, слабые вина. С пива пучит. Нет, пиво не для венгров. Бесхарактерное пойло. В еде и напитках венгр ищет характер.

Деше подталкивает меня, гляди-ка.

Галлаи чувствует себя превосходно; с умилением на благодушной физиономии он разглядывает изящный, красивый зал. После множества примитивно обставленных дешевых мещанских квартир, в которых он останавливался по возвращении на родину, зал этот кажется ему чем-то необыкновенно оригинальным.

— Мое почтение, ваше сиятельство, — произносит он вдруг, поднимая рюмку. — Позвольте пожелать вам доброго здоровья и благополучия.

Галди отпивает глоток.

— Говорю от чистого сердца, а вовсе не от возлияний, — продолжает лейтенант с увлажненными глазами. — Душа разрывается при мысли о том, что ожидает этот прекраснейший замок. Ведь ему, по крайней мере, двести лет.

— Несколько больше, — перестав улыбаться, уточняет Галди. — Центральную часть здания, в которой мы сейчас находимся, начали строить в тысяча четыреста сороковом году.

Галлаи невозмутимо принимает к сведению эту поправку.

— Тем сильнее боль моего сердца. Потому что этот великолепный замок смешают с дерьмом, ваше сиятельство, ведь он стоит на очень опасном месте, в зоне обстрела вражеских орудий, а русские чертовски метко стреляют. В Маликино первым выстрелом они разнесли в щепки офицерскую столовую, а вторым — клозет командира полка и, к сожалению, как раз в тот момент, когда он лично пребывал там…

Священник Грета, не выдержав, запальчиво вскрикивает:

— Довольно!

Галлаи облизывает пересохшие губы, совершенно не понимая, почему тот кричит на него.

— В чем дело, господин пастор?

— Вы дважды позволили себе забыться. Во-первых, в таком обществе… неужели вы не понимаете, сударь? И потом, что значит «русские»?

— А то и значит, что русские, ваше преподобие. Боюсь, как бы вам тоже не пришлось усвоить это.

— Да кто они такие, эти русские? Сброд! Банда безбожников! А вы здесь балагурите… Нет, еще не все потеряно! Очевидно, бог подверг нас испытанию за грехи наши; но он смилостивится и остановит их, я не сомневаюсь, да-с, сударь, я в этом уверен.

Это было каплей, переполнившей чашу. Мне жаль почтенного священника, и вместе с тем возмущает беспомощность этого насмерть перепуганного старого хрыча, который и кричит-то от страха. В детстве мне часто приходилось прислуживать ему, и когда, бывало, я хоть на минуту опаздывал зазвонить к мессе, его даже в пот бросало от негодования, тонкая шея становилась влажной, блестела. В школе — в ту пору он был еще приходским священником — мы прозвали его между собой «присным»; однажды он услышал это, но вместо того, чтобы вздуть нас как следует, опустился перед доской на колени и стал молиться о спасении наших душ. Лет десять назад, накануне праздника непорочной девы, с ним случилось происшествие, после которого он несколько недель подряд смахивал на лунатика; на его и без того испитом лице глубоко запали щеки, — похоже, он даже есть перестал, хотя ни в чем не был виновен. Есть у нас еще одна церковь, куда древнее галдской. Ее основали Иллешхази в честь пресвятой девы Марии. В день богородицы с самого рассвета, еще до заутрени, к ней стекается большая толпа верующих, собираясь в церковном саду позади статуи Марии. Под сенью старых лип в двух исповедальнях отец Грета и его помощник, капеллан Бонович, обычно отпускали грехи своим прихожанам. Но в то утро старик или проспал, или отлучился по какому-то делу, во всяком случае, прежде чем он пришел туда, дяпайский цимбалист Миши Каналош, бредя домой усталый, да к тому же изрядно подвыпивший, не удержался от соблазна и завалился в одно из исповедальных кресел. Он тут же уснул бы, но ему помешали. Какой-то верующий, обнаружив, что в кресле уже сидят, опустился перед решеткой исповедальни на колени и начал перечислять Миши Каналошу свои тяжкие грехи. Опасаясь разоблачения, цыган как полагается назначил покаяние — прочитать три раза кряду «Отче наш» и «Богородице» — и хотел поскорее ретироваться, но не тут-то было: верующие перед решеткой сменяли один другого. Наконец Каналошу это надоело, он высунул голову из-за решетки и закричал: «Я-то вам отпускаю грехи, мне не жалко, а вот за бога поручиться не могу». Конечно, обозлившиеся прихожане стащили беднягу с кресла и надавали ему таких тумаков, что у него и через пять недель синяки и шишки не прошли. Что же касается опоздавшего Греты, то с ним случился нервный припадок; скандал завершился проверкой, исповедальню пришлось сжечь, ибо Каналош, не выдержав побоев, осквернил ее, напустив в штаны.

Галлаи мрачнеет.

— Бог, говорите, остановит? Вон вы на что уповаете! Да, господу богу, пожалуй, давно пора бы это сделать. Еще у Карпат, и уж никак не дальше Берегова. Не могли бы вы поторопить всевышнего, святой отец, а то, пока он соберется, мы, чего доброго, отправимся валить лес в Сибирь.

— Боитесь? Дрожите от страха? Но вы же воин. Здоровый, целый и невредимый… Разве ваше место здесь?

— А где же, черт возьми? Ведь меня сюда пригласили.

— Не богохульствуйте! Ваше место там, на границе! А вы, сударь, уже по эту сторону Дуная, хотя и здоровы как бык; к тому же отпускаете скабрезные шуточки. Да если бы вы не бежали и не оказались здесь, то…

Деше ставит рюмку на стол. Хватит, пора прекратить этот разговор, нечего дразнить старика.

— Мы действительно бежали, ваше преподобие. Как бы не соврать, не меньше тысячи двухсот километров отмахали! Разумеется, не сразу, а за полтора года.

— Постыдились бы!