Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

на возах глушили вино, играли на дудках, зазывая всех на храмовой праздник. А праздники там устраивались действительно незабываемые. Мы учились танцевать «коло» с горячими девушками-сербиянками, вся деревня ходуном ходила от задорного веселья, всюду царили любовь и согласие. Но к вечеру сербы напивались, набрасывались с палками на приезжих, и вся орава гостей как оглашенная разбегалась под покровом темноты. Тут-то и начиналась настоящая потеха: паническое бегство из Битты, вопли, прерывистое дыхание. Мы надрывались от смеха, хотя тем, кто не успевал унести ноги, изрядно доставалось. Как-то раз отец купил на храмовом празднике карамель, отломил кусочек и хотел было сунуть мне в рот; но я тогда уже был брезгливым и, при виде порыжевших от морилки пальцев отца с черными ногтями, мотнул головой, — дескать, не надо. Отец промолчал, не таков он, чтобы кому бы то ни было, даже собственному ребенку, выговор делать, и с усилием, словно что-то непомерно тяжелое, отбросил кулек в сторону. Только острый его подбородок задрожал при этом. На ужине по случаю нашей помолвки Клари сунула мне в рот кусок пирожного. И лишь потом, уже начав жевать, я вспомнил ту карамель. Отец взглянул на меня и не смог сдержать слез. До чего же глупо получается! Из всей быстротекущей жизни, которая дается нам один-единственный раз, память хранит такие мелочи, как карамель, пирожное…

Мастерская уже скрылась из виду. Со стороны Турецкого рынка взлетает под самые облака ракета, освещая на мгновение все вокруг, а затем сумерки сгущаются еще больше. Половина четвертого. С мрачной лессовой вершины Дяпа из крупнокалиберного пулемета обстреливают окраину города — трассирующие пули оставляют после себя святящиеся борозды. Русские не отвечают. Из дома Шуранди выходит служанка:

— Боже мой, господин управляющий, вот уж не ждала вас барышня!

Я собираюсь пройти в дом, но она разводит руками.

— Вы вчера изволили сказать, что придете часам к семи, так что их благородия вернутся из Будапешта поездом в половине шестого. Но вы проходите, в холле тепло…

Я стоял, не зная, что сказать. Неужто так и уйду, не простившись? Что за идиотизм, именно сегодня ей приспичило ехать в Будапешт; какое-то мгновение я так отчетливо вижу большие влажные глаза Клари, словно она и в самом деле здесь, рядом со мной. В Старом Городе хлопает миномет, я ищу взглядом место взрыва, а затем снова начинаю размышлять: служанка зябко поеживается у калитки. Может, оставить записку? Но что написать? На противоположной стороне улицы, переваливаясь с боку на бок и выбрасывая вперед тонкие ноги, торопливо шагает по тротуару Геза Бартал в направлении Череснеша. Он в теплом велюровом пальто, в сдвинутой набекрень шляпе, с докторским саквояжем в руке.

— Ну зайдите же, право, пожалуйста, не стойте здесь…

— Нет, благодарю, скажите барышне… что я должен срочно явиться в часть, но на днях непременно дам о себе знать.

Вот незадача. Не могу смириться. Клари, ведь фронт совсем рядом, неужели ты не понимаешь, что может произойти любая неприятность. Меня удерживает только стыд перед служанкой, а то бы я вернулся, зашел в дом, сел в теплом холле и будь что будет, плевать мне на весь этот бренный мир.

Я пришел последним. За Череснешем вырисовывается силуэт массивного замка. Деше, продолжая молча курить, протягивает мне руку. Галлаи нервно хихикает, потешаясь над Гезой Барталом: теперь, мол, гинеколог будет применять свои знания на мужчинах. Но шутки у него получаются довольно плоские, никому не смешно, все знают, что сейчас, собственно, мы поставили на карту свою жизнь. Шорки, увидев меня в военной форме, осклабился:

— Разрешите покорнейше доложить, господин лейтенант…

Когда я возвращался поездом домой в штатской одежде, он мерил меня взглядом бандита. До чего же зловещие у этого Шорки глубоко запавшие глаза: два ядовитых черных жука, притаившихся на дне ямы. Тарба молчит, я еще ни разу не слышал его голоса. Красивое лицо его словно окаменело, скованное каким-то невероятным холодом. Ну что ж, двинемся в путь. Геза позвякивает ключами от винокурни, что-то насвистывает, фальшивит, сбивается с ритма, черт знает что. Недалеко от замка нам преграждает дорогу неподвижная фигура всадника. Какой леший занес его сюда! Мы останавливаемся, сбиваясь в кучу, Деше хватается за кобуру.

— Это ты, Эрне? — узнает меня барон и отъезжает в сторону. Сигара его едва искрится в темноте.

— Мое почтение, ваше превосходительство.

Два лета подряд по рекомендации моих преподавателей я репетировал его сына по математике и физике. Мать наказывала, чтобы я не смел брать вознаграждения — гораздо больше стоит честь бывать каждый день в замке, но барон не остался в долгу: в первое лето он подарил мне увесистый серебряный портсигар, а в другое — пару замечательных английских теннисных ракеток. Сейчас я увидел в нем что-то символическое: покровитель Галда верхом на коне перед линией фронта.

— Что ты здесь делаешь, Эрне?

Раздумывать некогда, приходится изворачиваться, лгать:

— Меня призывают, ваше превосходительство; решили посидеть немного в винокурне Барталов в последний раз, развеять грусть-тоску. И доктор здесь, и старший лейтенант Деше, его вы изволите знать, Кальман Деше, а также…

Барон прерывает мою тираду:

— Погрустите у меня, ужин в половине восьмого, приходи с господами офицерами и доктором.

Не дожидаясь ответа, он трогает коня и скрывается за воротами. У Галлаи от волнения захватывает дух: настоящий барон, вот это да! Ведь он еще никогда не ужинал в замках. Но затем в нем берет верх плебей и он со злорадством произносит:

— Его превосходительство, наверное, укладывает вещички, а заодно и в штаны наложил. Но тем не менее поступил по-барски: господа офицеры, пожалуйте на ужин.

У меня нет желания разговаривать, я с тревогой думаю о Клари. Ничего не поделаешь — больно. Я молчу. Настоящая боль безмолвна и скрыта в глубине души, как воздушный пузырек в янтаре. Деше тоже стоит молча, вслушиваясь в темноту и созерцая окутанный пеленой мрака город. А город живет, притаившись от страха, упрямо живет своей непонятной жизнью. Где-то там, южнее, где Дунай лениво описывает дугу, кроваво-багровые вспышки озаряют серое небо.

— Бьют тяжелые гаубицы, — бормочет Галлаи.

По яркости вспышек я пытаюсь определить расстояние — грохота не слышно. До гаубиц, наверно, не меньше тридцати километров. Они то и дело исторгают багрово-красное пламя. Мне вспоминаются багровые краски Помпеи, такие же сочные и густые, я даже вслух произношу.

— Багровая Помпея, помнишь, Кальман?

В последнее мирное лето мы втроем — Кальман Деше, я и будапештский студент юридического факультета — пешком отправились бродить по Италии. Любопытные, нескладные паннонцы[43] под средиземноморским небом. Наши рюкзаки покрылись жирными пятнами