Современные венгерские повести - Енё Йожи Тершанский

на березы, на непривычные крыши домов, на буро-серую землю, мысленно повторяя, как и остальные, гнетущую фразу: «Здесь только стоны венгерские». Из палатки выбежал санитар, вытирая о передник забрызганные кровью руки: «Господин командир роты, он просит вас к себе, хочет что-то передать родным». Когда я вошел, в палатке уже было тихо. Вот, стало быть, и все. Стрельба, стоны, тишина. В Шаломхеде, когда подразделение майора Туле угрожающе расположилось против школы, я начал кричать: «Ребята, здесь не только стоны венгерские… здесь земля наша, дома, деревья — все…» Да я и сам знаю, мне не нужно доказывать, что драма, если в ней нет настоящих героев, зачастую оборачивается фарсом. В конечном счете вместо вооруженного сопротивления у нас получилась драка из-за ночлежки. Не себя защищали мы от немцев, а соломенные матрацы.

— А как же…

— Ты видишь только то, что было. А я вижу и то, что могло бы произойти.

— Но не произошло! Неужели ты никак не хочешь этого понять?

Он улыбнулся, впервые в тот день.

— Recrudescunt diutina inclytae gentis Hungariae vulnera[41], — тихо произнес он. — Старина, мы никогда не умели побеждать. Умели только драться и умирать. В освободительной борьбе куруцев Брезанское воззвание Ракоци — это еще не вся правда. Поражение под Майтенем тоже нельзя сбрасывать со счетов. В революции сорок восьмого года был не только гимн «Вставай, мадьяр», но и капитуляция под Вилагошем. На это нас и сейчас бы хватило. И если бы удалось, вместо позора осталась бы жить еще одна прекрасная легенда.

Спорить с ним было бессмысленно. Мне вспомнился наш самый первый день в гимназии. После торжественной речи классного руководителя господина Мандоки каждый из нас должен был встать и рассказать, кто он такой, откуда родом, чем занимался до сих пор. Много было смеху тогда, ведь никто не готовился, а экспромтом нелегко было собраться с мыслями. Наговорили мы всякой чепухи. Очередь дошла до Деше, и классный руководитель сказал ему: «Рассказывай все по порядку». Деше — худой, в темно-синем костюме — на мгновение оторопел; волосы его лоснились, глаза были широко открыты. Он сразу понял, чего от него хотят. Улыбнулся леденящей улыбкой мертвеца и без единой запинки выпалил: «Я Кальман Деше, сюда мы переехали из Варшаня, где мой отец учительствовал в хуторской школе. Но его уже нет в живых. Он умер. Покончил с собой. Все, что мне известно об этом, я узнал от матери. Пока могла говорить, она многое рассказывала мне. Мой отец был добрый человек, даже слишком добрый. Он всем хотел добра и всегда проповедовал добродетель. Поначалу это людям нравилось — образованный человек очищал их от повседневной скверны, — и его даже подбадривали: давай, мол, говори. Но однажды отец — во время игры в кегли в корчме Резинга, — возьми да и скажи, что все люди по природе своей добрые, и в этом отношении помещик Ашкалич ничем не отличается от свинопаса Чосра Киша. Может, людям и в самом деле было интересно, а может, просто хотели посмеяться над ним, неизвестно, а только они попросили, чтобы он продолжал. Так или иначе, но это привело к несчастью. Отец продолжал. Он сказал, что когда-нибудь добродетель настолько овладеет всеми помыслами людей, что они поистине станут братьями. Кто нищ, того не будут обуревать желания силой отобрать что-то у другого, а кто богат, тот не станет удерживать свое силой. Возможно, отец слишком увлекся, стал фантазировать, не знаю. Но господин Ашкалич на следующий день пригласил его к себе. В доме его на обтянутом шелком стуле уже сидел Чосра Киш, грязный и вонючий, в таком виде, в каком он пас хозяйских свиней. Помещик спросил: «Ну, брат мой, Чосра Киш, неужто мы с тобой и впрямь ровня?» У свинопаса от испуга пересохло в горле. Он только руками замахал, — дескать, где там, конечно, нет! Но отец заупрямился, гнет свое, мол, всех людей природа одинаково наделила добротой. Помещик обозлился: «Вы, господин учитель, и в самом деле дурачок». Так эта кличка и осталась за отцом: учитель-дурачок. Меня тоже стали звать сыном учителя-дурачка. Как-то я пришел домой весь в слезах, но отец велел мне не плакать, дескать, не мне плакать должно. Я дал ему слово и с тех пор не уронил ни единой слезы. Но когда отца и на хуторе стали называть учителем-дурачком, когда он услышал, что свинопас Чосра Киш, злорадствуя, обзывает его за спиной так же, он не стерпел. Взял у кого-то старый револьвер, ушел на пасеку и застрелился. Покончить с собой ему удалось только с третьего раза, два патрона дали осечку, потом их нашли вместе с пулями возле топчана. Я обнаружил отца на пасеке, когда пошел туда звать его обедать. На лбу у него зияла красная дыра с обожженными краями. Через два месяца мы переехали жить сюда, на улицу Гестенеш. Мама получает пенсию — шестьдесят пенге — и шьет. Она стала шить еще на хуторе, но переговоры с заказчиками всегда веду я, она не может говорить. Врач сказал, что у нее был небольшой инсульт и потому она лишилась дара речи. До сих пор я имел отличные отметки по всем предметам, хочу быть отличником и впредь. Разрешите сесть, господин классный руководитель?» Леденящая улыбка, казалось, застыла на его лице, он сел, но продолжал улыбаться. Мандоки не был вредным человеком, и вряд ли он сам додумался вызвать Деше на этот рассказ. Ему стало очень стыдно и он тотчас вышел из класса. Деше можно заставить рассказать все что угодно, он умеет быть до конца искренним и беспощадным даже к самому себе. Но разубедить его в том, что крепко засело ему в голову, тоже невозможно.

Часы показывали одиннадцать. Дома, возможно, меня уже ждет повестка. Не сегодня, так завтра она придет обязательно. Ровно в двенадцать «летучка» в кабинете генерального директора.

— Послушай, Кальман, — сказал я тихо, чтобы не услышал Галлаи, — лично тебя я знаю, ты мой друг, но пойми…

Он встал.

— Обо мне одном не может быть и речи.

— Ну куда же ты, погоди! Я только…

— Я ничего не требовал. Просто спросил, сможешь ли ты помочь. Но только всем нам вместе. Это дело… тянется уже третью неделю. Вначале казалось, что все обойдется благополучно, сочтут за недоразумение. В неразберихе, начавшейся после пятнадцатого октября, случались происшествия и похлеще. Но потом немцы раздули кадило. Завтра в девять часов утра мы должны предстать перед военным трибуналом. Сперва я думал было подчиниться и рассказать там все, вот как тебе. Но…