Мрачные души - Артур Шницлер

этим раздался стук от падения какой-то тяжести на пол. Я схватился за лоб – он весь был в крови. Я быстро наклонился и поднял с пола острый-преострый камень. Перепуганные пассажиры в купе повскакивали с мест. «Что случилось?» – спрашивает кто-то. Увидев на моем лице кровь, все начали вокруг меня суетиться. Только, помню, один – живо представляю его себе и сейчас – сидит неподвижно, откинувшись на спинку дивана. На следующей станции принесли воду, железнодорожный врач сделал мне перевязку, и меня, конечно, уж не страшила возможность смерти: я знал, что рана заживет, но что останется шрам. В вагоне завязывается разговор, общий разговор о том, намеренное ли это покушение или просто глупое озорство. Сидевший в углу господин молчаливо смотрит в пространство. В Вилахе я выхожу. Вдруг за минуту перед этим господин тот подходит ко мне и говорит: «А ведь камень был пущен в меня…»

И прежде, чем я успеваю оглядеться, он поворачивается и исчезает. Та к я и остался навсегда в неизвестности, кто он такой. Быть может, это был сумасшедший, страдавший манией преследования… Быть может, человек, имевший основание думать, что его преследует какой-нибудь оскорбленный муж или брат… Не знаю, что именно тут было, но верно только одно: я спас его тем, что лично мне суждено было иметь шрам во лбу… И спустя какие-нибудь две-три недели он красовался у меня вот здесь, на том самом месте, на котором я видел его тогда, в видении. Мне становилось все ясней и ясней, что я вступил в борьбу с какой-то неведомой и враждебной силой, в неравную борьбу, и с возрастающей тревогой ждал дня, когда исполнится наконец последняя часть предсказания. Весной мы получили от дяди приглашение приехать сюда. Мне ужасно не хотелось ехать, потому что, несмотря на то что в памяти от видения не сохранилось ничего определенного, я все же боялся, что в имении дяди может оказаться то проклятое, заколдованное место… Жена моя, конечно, не могла понять причину моего нежелания ехать, и вот я только в начале июля решил приехать сюда вместе с ней и детьми с твердым намерением, как можно скорее отсюда отправиться на юг в Венецию или в Лидо. Вскоре после нашего приезда зашел разговор о вашей пьесе. Дядя сказал, что в ней есть две маленькие детские роли и попросил меня позволить играть их моим детям. Я согласился. Тогда же было решено, что роль героя возьмет на себя профессиональный актер. Вдруг через несколько дней мной овладел страх, что я опасно заболею и не в состоянии буду уехать во время. Поэтому я объявил на другой же день, что на некоторое время уезжаю на морские купанья и при этом обещал, согласно дядиной просьбе, что к началу сентября непременно вернусь. В тот же день неожиданно было получено письмо от актера, отказывавшегося от своей роли под каким-то незначительным предлогом. Дядя мой страшно вспылил, потом попросил меня прочесть пьесу и посоветовать ему, кому бы из знакомых предложить эту роль. Я взял пьесу и, уйдя к себе, прочитал ее. Вы представьте себе, что я должен был испытать, когда дошел до места, где увидел дословное изображение того, что было предсказано мне на 9 сентября настоящего года. Еле дождавшись утра, поспешил я к дяде, чтоб сказать ему, что роль эту я сам берусь исполнить, и, помню, ужасно боялся его отказа. Но дядя мой тут же согласился, и с этого момента все, по-видимому, приняло хороший оборот. Мы приступили к ежедневным и тщательным репетициям, так что сцену ту я повторил уже раз двадцать – пятнадцать. Я лежу на носилках, а молодая графиня Сайма стоит предо мной на коленях, закрыв руками лицо, с волной своих дивных, рыжих волос. И дети стоят около…

Когда Умпрехт кончал свой рассказ, взгляд мой опять остановился на конверте, лежавшем на столе все еще не распечатанным.

Умпрехт улыбнулся.

– Ах, да… Я еще не представил вам доказательств, – сказал он, разрывая печать.

Из конверта выпала вчетверо сложенная бумага. Умпрехт развернул ее и положил на стол. Передо мной находился необыкновенно точный, словно мной самим составленный план заключительной сцены пьесы. Задний план слегка был намечен и обозначен подписью «лес». Приблизительно на средине плана была схематично изображена мужская фигура и черта с надписью «носилки»… Под другими, тоже бегло намеченными фигурами, было подписано мелкими буквами красными чернилами: «рыжая женщина», «мальчик», «девочка», «люди с факелами», «человек с поднятыми руками».

Я обернулся к Умпрехту и спросил:

– Что значит человек с поднятыми руками?

– Ах, о нем я почти позабыл, – как-то нерешительно ответил он. – Вот что означает эта фигура. В видении моем был еще ярко освещенный факелами человек, совершенно лысый и бритый, в очках, с темно-зеленым шарфом на шее, с высоко поднятыми руками, с широко раскрытыми глазами.

В этот момент я был действительно поражен.

С минуту мы помолчали, потом я с тревогой спросил:

– Что же вы, собственно, думаете – кто это должен был быть?

– Я думаю, – спокойно ответил Умпрехт, – это, вероятно, кто-нибудь из зрителей или слуг, а то из крестьян… Он начнет волноваться в последнем действии и даже будет готов броситься на сцену. Или, быть может, по странному капризу судьбы – капризу, который меня теперь, уж ей-богу, даже и не удивить, как раз в тот момент, когда я буду лежать на носилках, около меня на сцене очутится сумасшедший, вырвавшийся, положим, из больницы…

Я покачал головой:

– Что вы сказали?.. Лысый?.. Очки?.. На шее зеленый шарф?.. Теперь это все мне кажется даже еще более странным, чем прежде… Ведь человек, которого вы видели в вашем сне, есть действительно, фигура или лицо, которое я вначале хотел вывести в пьесе, но потом раздумал и выбросил… Это должен был быть сумасшедший отец жены… о нем идет речь в первом действии, и я предполагал сделать так, чтоб он в последнем акте неожиданно вбежал бы на сцену…

– Ну а шарф и очки?

– Это ведь личное дело актера, который мог их надеть или не надеть… Ведь правда?

– Конечно…

Разговор наш прервали. Жена Умпрехта прислала за мужем, с которым до представления, вероятно, хотела поговорить. Он ушел, а я провел еще несколько минут в тщательном рассматривании плана, оставленного Умпрехтом у меня на столе.

III

Скоро меня потянуло на место, где должно было произойти представление. Оно находилось за замком и отделялось от него красивым парком. Там, где последний заканчивался низкой изгородью, было поставлено десять рядов длинных деревянных скамей. Первые ряды были покрыты темно-красными